Гора нависала над нами словно надгробный камень.
Путь к «Уткам и селезням» лежал мимо дома. На самом деле бар стоял в стороне, на полтора квартала дальше по Кленовой, то есть мне пришлось толкать тележку вверх по холму. Я хромал, в ботинке хлюпала кровь, но мы все равно свернули. Хотелось еще раз посмотреть собственными глазами, в чем дело. Может, я надеялся, что все мне просто приснилось.
Не приснилось. Внутри, как и раньше, я увидел движущиеся тени. Подъезд к дому все еще заполняли лектро с номерными знаками Бюро. Принуждение? Я остановил тележку под деревом, в тени. Вспомнил об оружии у себя в кармане — опасная улика, наверное — и сунул его в тележку, под Гомер. Суматоха разбудила ее, или, может, дом подействовал. Вероятно, она почувствовала, что близко родной очаг, настолько близко, как потом оказалось, насколько она уже больше никогда не подойдет к нему. Гомер открыла один глаз и подняла голову, собираясь завыть, и я бросился бежать, грохоча тележкой. Гомер так и не завыла, но я не остановился до самых «Уток и селезней».
Вывеска сверкала, и внутри горели огни, однако я не зашел. Не хотелось видеть ни Лоу, ни Данте. Проверил лектро. Стрелка застыла на желтом секторе, но пока не собиралась перебираться на красный. Я засунул Гомер на переднее сиденье и положил тележку в багажник.
После полуночи по мосту проехать легко. Нога вновь заболела — все из?за ходьбы. Из?за бега. Куппер стал таким горячим, что обжег мне руку. У меня возникло чувство, что ситуация выходит из?под контроля.
Я осторожно приблизился к дому Генри, высматривая машины Принуждения. Вроде чисто. Генри впустила меня внутрь, не спрашивая «Кто?». Я знал, что лифт определяет присутствие животных, и закрыл сенсор рукой, чтобы закрылись дверцы, — такой уловке я научился от матери. Возможно, единственной. Ботинок вновь наполнился кровью, сочившейся через швы. За мной оставались маленькие красные следы в виде полумесяца. Дверь в квартиру Генри была открыта. Приоткрыта. Свет выключен. Я осторожно вошел, опасаясь ловушки, а потом увидел Генри, одиноко сидящую на кушетке.
— Генри, познакомься с Гомер, — сказал я, закрывая за собой дверь.
Она не ответила. Даже не подняла головы. Она сидела, сложившись пополам, и плакала. Вначале я подумал, что ее подстрелили.
Она сидела, сложившись пополам, и плакала. Вначале я подумал, что ее подстрелили.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Имена двадцати человек, удостоившихся кресел у Александрийского Круглого Стола, так и не опубликовали. Всякий любопытный мог бы назвать хоть парочку, а слухи и предположения породили еще стольких, что их невозможно было бы поместить в одной комнате.
Некоторые уже прославились на весь мир (удивительно, сколько знаменитостей на самом деле могут исчезнуть на одну?две недели без единого слова). Другим еще предстояло завоевать популярность и признание. Большинство так и осталось в неизвестности. А объединяло их Соглашение и понимание, что не следует и пытаться нажиться на своем членстве любым способом, даже отвергнув его.
Делегаты прибыли в главный город северо?запада в среду. Все прилетели разными рейсами, получили пакеты с единственной страницей Соглашения и сели в лимузины, доставившие каждого в отель у аэропорта. В Соглашении излагались проект и его условия.
Проект представлялся как попытка «системно очистить канон без применения насилия». Условий выдвигалось два: конфиденциальность и анонимность. Также предлагалось две опции: «принимаю» и «отвергаю».
Принявшие предложение приглашались на завтрак в девять утра в ресторане отеля на следующее утро.
Отказов не последовало.
Вечер прошел необычно. Весь персонал отеля состоял из шести человек, не говоривших по?английски, да и вообще едва умевших говорить. Почти сразу делегаты обнаружили, что они единственные гости в отеле. Некоторые узнали друг друга по прошлым встречам или по слухам. Тем не менее разговор не завязался, и в результате все провели вечер в своих комнатах перед телевизором. Непривычно и для многих необычайно приятно.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
— Что случилось? — спросил я.
Я вкатил тележку с Гомер в квартиру Генри, потом закрыл и запер на ключ дверь. Включил свет. Ночи мне уже хватило.
Генри закрыла глаза, она сидела согнувшись.
— Что случилось? — повторил я. — Ты рано пришла из школы? Тебя уволили?
Она покачала головой:
— Проводили собрание. Собачьи бега, или памятник, или еще что?то подобное. Я посадила учеников и пришла домой пораньше. Даже не делала перерывов. Никогда раньше.
— Каких перерывов? Она застонала.
— Не делала перерывов.
Она взвыла и схватилась за живот. Со свитера исчезли синие птицы, осталось только серое на сером.
— Живот болит?
Она кивнула, и я увидел, как ее глаза наполняются слезами. Они пролились, когда Генри покачала головой из стороны в сторону.
— Хуже. Я не сказала тебе всей правды! И только?то?
— И только?то? Если бы лгать было так больно, люди постоянно держались бы за животы!
Вообще?то я пошутил, но до Генри не дошло. По крайней мере она не засмеялась. Я сходил на кухню и принес ей две таблетки аспирина и большой стакан воды.
— Правды о чем? — спросил я, вернувшись.
— О Панаме. О Бобе. О себе. — Она посмотрела на крошечные таблетки и скривилась. — Они не помогут.
Но все равно проглотила их.
Генри опустошила стакан наполовину и вернула его мне.
— Плесни сюда немного виски, — попросила она. — Под раковиной.
Я действительно нашел бутылку с игривой этикеткой «Эй, милашка!» под раковиной в кухне. Выпрямившись, заметил, что штаны с одной полосой липкие и за мной все еще остаются кровавые следы. Но или нога больше не болела, или я просто привык к боли.
Я доливал виски в воду, пока смесь не приобрела светло?коричневый цвет, и вернулся в гостиную.
Генри уже выглядела лучше. Я вручил ей стакан, и она сделала изящный, испытующий глоток.
Я вручил ей стакан, и она сделала изящный, испытующий глоток. Потом выпила еще, посмотрела на Гомер, спящую в тележке, затем на меня.
— Он?
— Она, — поправил я. — Гомер. Моя собака.
— Мне казалось, она в больнице.
— Она… — Я не хотел говорить, что она умирает. — Она не поправится. Я привез ее домой. Теперь что касается тебя. Ты вызывала доктора?
— Мне не нужен доктор, — ответила Генри. Глотнула еще. — Я знаю, что со мной. Мне нужны таблетки. Раз в день. Я получаю их от Боба. Но с самого рейда я его не видела. Он даже не звонил.
Я ее понимал.
— У него еще и мой альбом, — вставил я. — Какие таблетки?
— «Полужизнь». Для ребенка.
— Ребенка?
— Может, перестанешь постоянно повторять за мной?!
Генри сделала еще один маленький глоток виски, потом большой. Птицы возвращались: вначале крылья, потом маленькие тельца.
— Ребенок Панамы. Вот о чем я тебе так и не сказала. Я беременна. Узнала сразу после того, как он уехал.
— Но, по твоим словам, все произошло девять лет назад!
— Восемь с половиной, если точно. Боб приносит мне таблетки. «Полужизнь», одну в день. Они не дают ребенку родиться, понимаешь?
— Дай?ка мне немного виски.
Я допил все одним глотком и отдал ей пустой стакан.
— Ты беременна уже девять лет?
— Восемь с половиной. — Генри попыталась пожать плечами, потом застонала. — Боб пропал… когда вчера заболел живот, я испугалась. Но сегодня…
