Она открыла черный глаз?пуговку и зарычала. Я повернулся и увидел коротышку в оранжево?голубой униформе, с блокнотом и бумажным пакетом в руках.
— Что тут у вас? — спросил он.
Он пялился на Боба, свернувшегося клубочком и начавшего (осознал я) попахивать.
— Мой брат, — ответил я. — Я везу его домой, чтобы похоронить.
— Вы не можете никого здесь хоронить, — заявил он. — Граница штата.
— Я просто остановился по пути, — объяснил я. — Увидел флажки.
— За торговлю здесь следует уплатить налог, — сказал он.
— Мы собирались покупать.
— И за покупку тоже. И за парковку.
— У меня нет наличных, — посетовал я. Он увидел фишки на приборной доске.
— Они из ОИК?
Он имел в виду «Объединенные индейские казино». Я кивнул, он протянул руку сквозь окно и взял одну голубую из стопки.
— За костер отдельная плата, — добавил он, забирая еще одну.
Генри только что вернулась с целой охапкой палок.
— Я не разжигаю костер, — сказала она. — Я собираюсь построить будку для собаки. На будки тоже существует налог?
— Нет, нет.
— Прекрасно, тогда можете положить фишку обратно.
Она с ужасающим грохотом выронила палки и смотрела на мужчину, пока тот не вручил мне вторую фишку и не исчез.
— В чем, собственно, дело? — спросила она меня.
— Боб, — пояснил я.
Мы распрямили его, как только смогли, и завернули в ковер. Гомер наблюдала. Я точно знал, что она не спала, потому что не слышал храпа. Куппер на ее макушке был теплым на ощупь. Мне больше нравилось похлопывать его, чем ее. Я враз почувствовал себя виноватым, совсем чуть?чуть.
— Как насчет того, чтобы нам с тобой прогуляться? — предложил я.
Мне больше нравилось похлопывать его, чем ее. Я враз почувствовал себя виноватым, совсем чуть?чуть.
— Как насчет того, чтобы нам с тобой прогуляться? — предложил я.
Мы оставили Генри разжигать костер (как мы думали), и я потащил Гомер за собой по блошиному рынку в поисках обменного пункта, где можно обналичить фишки. Не помешали бы еда и таблетки для Генри. Нам встретилось несколько посетителей. Торговцы стояли у столиков, переглядываясь выжидающе и подозрительно. Прилавки рассортировали предположительно в соответствии с различиями продаваемых товаров, но все они казались одинаковыми. Ножи и инструменты дополнялись бутылками, хозяйственными товарами, стаканами и блюдами, мебель вела к игрушкам, а игрушки — к оружию, как ненастоящему, так и вполне серьезному.
Единственный обменный пункт обнаружился в палатке рядом с нашивками, медалями и значками.
— ОИК, — определила торговка, потирая свой крошечный оранжево?голубой значок, рассматривая голубую фишку с разных сторон. — Ни на что не годится к востоку от Миссисипи и к западу от Делавэра.
— Мне казалось, у вас обменный пункт, — заметил я.
— Могу заплатить вам только половину. Но я дам вам пятьдесят пять, потому что люблю собак.
Я кивнул. Становилось темно, и мне хотелось есть. Торговка вручила мне пятьдесят пять казначейских банкнот. С одной стороны, становилось плохо при мысли, сколько мы потеряли из?за коротышки с блокнотом, с другой — хорошо от понимания истинной ценности фишек. По крайней мере голубых.
— Я дам вам еще пятьдесят за ту малышку, — сказала букмекер, показывая мне за спину.
— Гомер не продается.
— Я имею в виду не собаку, а тележку.
— Нет, — сказал я и ушел, несмотря на то, что она кричала вслед: «Сотня!»
Я нашел медикаменты на прилавке рядом с медалями и значками, но там не оказалось «Полужизни» и тем более «Последней воли». Диг лежал повсюду в разнообразных формах и по дешевой цене в отличие от Нью?Йорка, где он (если верить Данте) стоил немало.
Данте. Я гадал, нашли ли его. Мне не нравилось думать о Данте. Он напоминал мне, насколько далеко я забрался от дома, моей работы и жизни. Что я делаю здесь, на пшеничном жнивье, среди деревянных прилавков?
К реальности меня вернул вид очередного покупателя: потрясающей, или почти потрясающей девушки или женщины с короткими волосами и полной грудью, и… тут она повернулась, и я узнал Генри.
— Что ты тут делаешь?
— Ищу таблетки, — объяснила она. — Их я не нашла, зато обнаружила вот это.
Она передала мне бутылку виски и теплый пакет размером с маленькую собаку. Увидев его, Гомер зарычала.
— Соевое мясо, — пояснила Генри. — На обед.
Я положил соевое мясо и виски в тележку рядом с Гомер и побрел назад к грузовику, а Генри отправилась на поиски «кабинета задумчивости для девочек». У грузовика я снова вспомнил о жучке. Говорят, их оснащают самообучающимся алгоритмом, чтобы они могли прятаться. Я нашел нашего преследователя не на боку грузовика, где он бился в стекло, а внизу, где край металлического листа заходит за каркас машины.
И на сей раз присмотрелся к нему повнимательнее. В длину жучок достигал нескольких дюймов, включая два дюйма силиконовых крыльев. Единственный признак жизни подавал красный мигающий глаз. Не могло быть и речи о том, чтобы сломать жучка, не хватало мне еще прибавить к обвинению в тяжком убийстве (которое наверняка ожидало меня из?за смерти Данте) обвинение в убийстве гражданском. Но избавиться от него как?то придется.
Я все еще пытался придумать способ, когда увидел возвращающуюся Генри. От боли она складывалась пополам, и я сунул жучка в карман брюк.
Вместе с мигающим красным глазом.
Постанывая, Генри присела на корточки и стала шевелить огонь палкой.
— Тебе плохо? — спросил я. — Да.
— Что случилось?
— Ты знаешь, что случилось.
Пузырек с «Полужизнью» для Гомер лежал в другом моем кармане, в том, что без жучка. Я дал Генри две таблетки.
— Отдай мне пузырек, — протянула она руку. Я отстранился.
— Они для Гомер.
— Он в них не нуждается, — сказала она.
— Она.
Но Генри права. Судя по всему, Гомер прекрасно чувствовала себя и без таблеток, даже поправлялась. Но я не отдал пузырек. Осталось только четыре таблетки.
Мясо еще не успело остыть, подогревать не понадобилось. Гомер раньше могла проглотить его вместе с бумагой, но сейчас вроде бы совсем не хотела есть. Виски называлось «Эй, милашка!», та самая марка, которой я (почти) размозжил голову Бобу. После еды мы разговорились.
Жизнь каждого — это цепочка разочарований. Моя в большей степени имела отношение к матери, чем к отцу, который быстро покинул нас, не успев меня разочаровать. И к моей работе, моей бывшей работе. Цепочка Генри начиналась с неуловимого Панамы и с недавнего времени продолжилась Бобом.
— Я знаю, что Панама захочет найти меня теперь, когда умер Боб, — говорила она.
Я слушал молча. Мне казалось невеликодушным напоминать, что именно она ищет Панаму, а не наоборот.
Блошиный рынок ночью оказался странным и жутким местом. Раздавались приглушенные крики, короткие взвизги и лай собак. Гомер корчилась в своей тележке и рычала. Мы с Генри сидели плечом к плечу, ужасы и звуки ночи сближали нас больше, чем целый день совместного путешествия. Я обнимал ее пухлые плечи, пока она не уснула. Потом завернул Генри в ковер рядом с Бобом на твердом металлическом полу грузовика. А сам устроился снаружи, у огня. Не хотелось, чтобы кто?нибудь решил, будто наш грузовик стоит тут специально для грабителей — хотя я никого не видел, только слышал голоса и шаги и время от времени удары.
Я, наверное, уснул, потому что, когда очнулся, луна уже зашла. Темень была, хоть глаз выколи. Воздух холодный, с дыханием зимы, маленькой смерти мира. Звезды похожи на булавочные уколы, позволяющие увидеть свет, но не форму другого мира. Мистика. В первый раз за много лет у меня возникла эрекция. Что?то шевелилось в штанах…
