— Любовь принимает разные формы, — продолжала Дамарис. — Мистер Билл говорил мне позже, что часами, днями и целыми неделями наблюдал за тем, как я лежу в своей узенькой камере, подобно Спящей красавице. И желал вернуть меня обратно к жизни. Желал извиниться. Желание — своеобразная любовь. Как и поклонение. Кинозвезда (а я все еще оставалась кинозвездой) чувствует подобные вещи даже сквозь медленную дрему «Полужизни», в которой год кажется минутой, а минута годом.
Ужас, который я испытала на Круглом Столе, постепенно захватывал его, пока мои фильмы удаляли один за другим. Я исчезала. Когда они все уйдут, я стану всего лишь заключенной, даже меньше, чем простой женщиной. Уже не кинозвездой. Тем временем александрийцы реформировались, посвящали свои жизни сохранению, а не уничтожению искусства. Все также незаконные, тайные. Мистер Билл начал работать за кадром, финансируя их и сплачивая, пока не появилась параллельная теневая организация — «Библиотечные александрийцы», названные в честь библиотеки, а не пожара.
— Значит, он финансировал обе.
— Одну, чтобы доставить удовольствие себе, другую — мне, — пояснила она. — Или так он думал. На «Полужизни» меня уже давно перестало что?либо волновать. Хотя я никогда и не говорила ему. К тому времени он приобрел казино и игровую индустрию, а с ней технологию, позволявшую нам общаться, даже говорить, даже (странно, но прекрасно) касаться друг друга. Он переехал сюда, потом перевез меня. Мы перешли на время в казино, как бывает у всех влюбленных. Сколько мы пробыли вместе, годы… или несколько дней?
Вопрос относился не ко мне. Я ждал долгие минуты — или часы? — в молчании, пока она снова не заговорила.
— Когда он умер, я взяла управление на себя. Казино, пара шахт, компания подержанных машин и, конечно, Коррекция.
Казино, пара шахт, компания подержанных машин и, конечно, Коррекция. Она подняла руку и показала мне микрофон, прикрепленный к ее все еще роскошной груди.
— Его голос, — сказал я.
— Я актриса. Он эксцентрик, затворник. Раз плюнуть.
— Тогда вы сами себе сторож, — заключил я. — Почему вы не отпустите себя на волю?
Я протянул ключ (хотя решетка, через которую я вошел, оставалась незапертой).
Она отпрянула от него, как от огня.
— Мир несет мне только ужас. Там все чрезмерно. Я хочу удалиться от него, а не приблизиться к нему. Осо бенно теперь, когда мистер Билл умер.
— Почему же вы не отказались от «Полужизни»?
— Отказалась давно. Сразу после его смерти. Я ревновала, хотела последовать за ним. К несчастью, «Полужизнь» накапливается в мышцах.
— Как диоксид.
— Откуда вы знаете? Не важно. То, что мы построили, освободит меня. А освободит меня любовь.
— Любовь?
— Жучок. Вы же помните маленького, томящегося от любви жучка.
Я рассказал ей, что случилось. В глазах моих внезапно заблестело нечто очень похожее на слезы, но они исчезли прежде, чем я смог удостовериться.
— Все нормально, — сказала она. — Смерть подтвердила его жизнь. Важно то, что Бюро следило за вами, не зная, что александрийцы следили за Бюро.
— И вы им позволили? — в шоке воскликнул я. — Даже несмотря на то, что они собирались уничтожить все, что сумели сохранить «Библиотечные александрийцы»?
— Нет огня без библиотеки, — ответила она. — Жизни без смерти, свободы без тюрьмы, начала без конца. Только прослышав, что они в пути, я поняла, что кpyг замкнулся.
Внезапно до меня дошло. Вот ее выход. «Огненные александрийцы» шли, чтобы освободить ее. Красный свет сквозь отверстие, как стена огня, казалось, подтверждал догадку. Закат.
— Они придут, чтобы сжечь «Миллениум» дотла, — повторил я. — Они все уничтожат.
— Необязательно. Не все, — улыбнулась она. — Вы ведь старьевщик, не так ли? Тогда принимайтесь за работу. У вас день, неделя, может, даже месяц. Выбирайте своих Бессмертных, несите их обратно на платформу. Бобы вывезут их.
— Куда?
— Разве вас это волнует? Когда?нибудь волновало? Бобы согласились вернуть их в оборот, где они попытают счастья вместе со всеми остальными. На блошиные рынки. Бутлегерам. Кто знает?
Я увидел свой шанс.
— Я начну с Вильямса.
— Я так и думала, — сказала она. — И просила Лен?ни присмотреть за ним. И знаешь что?
Она протянула пустую руку, и мне показалось, меня дразнят. Потом я понял, чего она хочет, и отдал ей обложку.
Дамарис залезла под матрас и вытащила пластинку, все еще в маленьком бумажном конверте, вложила в обложку, конверт в конверт.
— Вот.
Она вручила мне пластинку и проговорила низким хриплым мужским голосом:
— Теперь идите и делайте то, чему вас учили. То, зачем пришли сюда. Бессмертные там будут. Сколько и кто конкретно, зависит от того, что вы успеете до прихода «Огненных александрийцев».
— Тогда что делает творца Бессмертным?
— Бессмертие означает только, что они получают еще один шанс.
Я сомневался. Однако у меня всегда возникали сомнения, и я никогда не позволял им мешать работе.
Я протянул ей руку, но она уже отвернулась на кровати. Я встал. Поднял решетку, потом остановился, посмотрел на Дамарис, легендарную кинозвезду, богиню александрийцев, библиотечных и огненных, как оказалось, в последний раз.
И увидел только спину.
— Мне нужна еще только одна вещь, — проговорил я. — Проигрыватель.
— Что за черт? — ответила она голосом мистера Билла не поворачиваясь. — Что такое проигрыватель?
ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ
— Что такое, черт возьми, проигрыватель? — спросил Панама.
Я принялся описывать. Потом по сузившимся глазам понял, что он шутит, в своем стиле. Панама провел меня в комнату за разгрузочной платформой, куда складывали вещи из верхних комнат. Проигрыватель оказался точно таким, какой я видел в Бруклине в школе Чарли Роуза, именно такой, какой я собирался купить в подпольном клубе. Так давно. Он темнел красным и серым, серым, напомнившим мне о прахе, прахе, напомнившем о Бобе, Бобе, которого я бросил в почтовый ящик — когда?
Проигрыватель как раз поместился боком в тележку. Мне даже не пришлось вытаскивать Гомер. Ее задние лапы, да и все туловище в целом, съежились почти до микроскопических размеров, в то время как голова увеличилась. Получалось нечто похожее на тело белки с головой лошади. Меня перемена, однако, не беспокоила. Она все еще со мной — вот что важно.
Альбом (уже не просто обложка от него) тоже влез в тележку. Да и Ленни, всегда готовый покататься, сел туда же.
Снаружи стоял день, судя по лужице света у двери. Только на погрузочной платформе из всего «Миллениу?ма» я мог отличить день от ночи.
Я вышел обратно в вестибюль и нажал кнопку вызова лифта, потом девятнадцатый этаж. Мне показалось правильным дать послушать запись и Генри тоже. Я сел на кровать рядом с ней и закрыл глаза, когда зазвучала музыка, и совершенно отчетливо увидел отца, стоящего в дверях в своей ковбойской шляпе. Я чувствовал запах сигарет и бензина (теперь я знал, что это он) на его руках. Наконец?то я понял, что он собирался сказать. Он говорил голосом Гомер:
— Позаботься о собаке, сынок, мне пора в путь. Закончившаяся запись щелкала. Когда я открыл глаза, Генри все еще спала, однако в дверях стоял Панама, тоже слушал.
— Нашли, что искали?
— Не ваше дело, — ответил я. Но я нашел.
Тогда я в последний раз видел Панаму, что полностью меня устраивало. Гораздо чаще мне попадался Ленни. Он любил кататься на лифте, да и в тележке тоже. Он уже не мог сидеть на спине Гомер, как ковбой, поэтому ездил на краешке тележки, скрестив ноги. Так он становился похож на взрослого, вроде куклы Фреда Астера.
