Завтракал он дома: горячими булочками с маслом и земляничным джемом, запив еду доброй чашечкой кофия. Обедал — в трактире близ Ясных Заусенцев, поселка строгалей. Кормили здесь дешево и сердито. Кровяная, значит, похлебка из баранины, бобы с острыми ребрышками не пойми кого, редька со шкварками, яйца со смальцем.
Черное пиво — рекой.
Ужинал — на постоялом дворе дядюшки Тима, хромого дедугана с извращенными представлениями о вкусной и здоровой пище. Раки, вареные с хреном, крепчайшая, аж дым из ушей, «хреновуха», свиные ножки в тертом хрене; пирог со спаржей, пармезаном и хреном, каша из улиток с добавлением молока и горького сока, выжатого из.
Раки, вареные с хреном, крепчайшая, аж дым из ушей, «хреновуха», свиные ножки в тертом хрене; пирог со спаржей, пармезаном и хреном, каша из улиток с добавлением молока и горького сока, выжатого из…
Утром следующего дня к морской болезни добавилась медвежья.
— Могу заклясть, — предложил Матиас Кручек, горбясь в седле.
Для теоретика, человека громоздкого, подобрали кобылу-першеронку, способную нести рыцаря в полном доспехе. Лошадь и всадник очень походили друг на друга, что служило неиссякаемым источником для шуточек эскорта.
В принципе, оба чародея могли ехать в карете. Но не хотели, лишь изредка забираясь в ее нутро — душное, пыльное, доверху полное страданиями Пумперникеля. Казначей втайне был благодарен магам за деликатность. Он ни минуты не сомневался, что Цвях с Кручеком мучаются в седлах из чистого сострадания к ближнему.
— Меня бабушка учила, светлая память старушке. Она знахарка была. Кое-что помню. А и ошибусь — не смертельно. Вас и так несет, как по кочкам…
— Спасибо, не надо, — отказался казначей.
И не удержался, спросил:
— Сударь Кручек, простите мое любопытство… Вот вы — известный человек, маг высшей квалификации. И вдруг: бабушка, древние рецепты! В сравнении с вашими прогрессивными методами…
— Наивный вы человек! — вместо друга детства, ускакавшего вперед, ответил охотник на демонов. — Квалификация! «Конвергентный динамикум чудес» редактировать — там да, квалификация. Злобного люцифуга на нижних ярусах геенны преследовать — квалификация. А понос унять — это лучше по-старинке, к бабушке!
Гвардейцы эскорта дружно заржали, напугав лошадей.
С самого начала вояки досаждали Пумперникелю своей непосредственностью и развитым чувством юмора. Они подпевали венатору, разнообразя канцоны скверно зарифмованными эпизодами из личной жизни. Они утешали меланхолического теоретика, зная всего один способ борьбы с хандрой, и сами обильно утешались за компанию. Они вслух комментировали частые остановки и бегство казначея в кусты на обочине.
Они, мерзавцы, даже делали ставки: «море» или «медведь»?
Кочуя из рук в руки, выигрыш издевательски звенел.
Капрал, имевший честь командовать распоясавшимся эскортом, без пререканий соглашался одернуть подчиненных. Он выслушивал просьбы казначея и со скрупулезностью опытного служаки уточнял: что именно запретить? Петь хором с сударем венатором? Или петь можно, но не про баб? Или про баб, но романтичней? Есть отставить про песни. Что еще? Запретить обидные комментарии? И жестикуляцию в ваш досточтимый адрес? Хорошо. Запретить пари? Сделаем. Или пари оставить, но не на деньги? Ограничить размер ставок? Не звенеть монетами вблизи кареты?
Что? Не пить в таком количестве?
Не дышать в окно перегаром?
Вы зверь, сударь…
Пумперникель изгонял капрала и утешался квадратными уравнениями. Слабое утешение, особенно когда ты, выпускник Академии Малого Инспектрума, позорно ошибся в расчетах. Радость дороги, омраченная на треть? Всего на треть? Радость?! Эх ты, счетовод…
Кромешный ужас пути, смягченный заботливостью магов на одну двенадцатую!
Ага, вот и ночлег под открытым небом.
Приехали.
* * *
За холмами лежала южная граница Брокенгарцского курфюршества.
Примерно там же, если верить зрению, садилось солнце.
Казалось, блуждающий великан Прессикаэль прилег отдохнуть, опрокинув бокал с вином. Густой багрянец, насквозь пронизан сизыми и зеленоватыми жилками, не спеша разливался по небокраю, чтобы вскоре стечь во владения Нижней Мамы. Серпик молодой луны, белесый и робкий, карабкался на вершины дубов-ветеранов, спасаясь от кровавого половодья. Ветер, неся прохладу, летел на кружевных крыльях от излучины Вестфалицы — реки мелкой, перекатистой, но щедрой на красную рыбу-горбушку.
Пели птицы.
Трещали цикады.
Молчали гвардейцы.
— Ты глянь на мальчика! — шепнул Фортунат Цвях приват-демонологу, тайком мотнув головой в сторону казначея. — Готов биться об заклад, он счастлив!
Венатор не ошибся. И впрямь, скажи кто — да хоть сам Эдвард II! — Августу Пумперникелю, что настанет день, и он забудет о тяготах дороги… Казначей рассмеялся бы горе-пророку в лицо. А сейчас терзался бы этим опрометчивым смехом и угрызениями совести.
Забыв о скорбях утомленного чрева и отбитой задницы, дыша полной грудью, он сидел у костра и глядел в небо над головой. Там, витязями во чистом поле, нимало не стесняясь заката, уже толпились звезды: колкие, граненые, сверкающие.
Звезд было много. Так много, что дух захватывало.
— Открылась бездна, звезд полна, — Фортунат приблизился к Пумперникелю, на ходу цитируя куплет из раннего Меморандума, — звездам, молодой человек, числа нет, бездне — дна…
— Как это: числа нет? — не отрывая взгляда от небес, изумился казначей.
Впервые стало ясно, что он, в сущности, очень молод.
— В данный момент, не сойти нам с этого места, хорошо видно две тысячи четыреста тридцать восемь звезд. Плюс-минус три звезды. Полагаю, если дать поправку на искажения астрала, проницаемого глазом, на природные явления, мешающие свободному обзору, а также учесть, что более половины наших брильянтиков находится ниже горизонта, и мы не можем видеть всю компанию одновременно…
Он на миг задумался, морща лоб.
— Восемь тысяч четыреста семьдесят девять звезд! — воскликнул он. — Я готов поручиться за эту благословенную цифру! И вот что я вам скажу, сударь Цвях…
Радостный и возвышенный, Август Пумперникель встал, сияя.
— Настанет день, когда Высокая Наука позволит нам приблизить Овал Небес! Всякий сможет взглянуть звездам в лицо! И я уверен, что тогда число их, доступных взгляду, усиленному магией, достигнет…
Еще миг раздумий.
— Семидесяти секстиллионов! О, дожить бы!
Охотник на демонов не нашелся, что ответить. Любое слово прозвучало бы кощунством, разрушая восторг — таинственный, высокий, недоступный простому магу высшей квалификации. Семьдесят секстиллионов? Не боявшийся встреч с буйными детьми Нижней Мамы, дагонами, ваалберитами и маммонцами, он вздрогнул от двух слов, означавших несусветное количество.
— Звездам числа нет, бездне — дна, — с издевкой пропел казначей, демонстрируя вполне приличный, обертонистый тенор. — Кто автор столь примитивного исчисления?
— Адальберт Меморандум, — теперь уже Кручек пришел на помошь другу.
— Кто такой? Арифмет? Чисельник? Прикидчик?
— Поэт. Штабс-секретарь Ложи Силлаботоников, автор «Куртуазного Декларата». Знаменитый, между прочим, пиит…
Пумперникель с брезгливостью наморщил бровки.
— Поэ-э-эт! Я всегда говорил: эта ваша поэзия — жалкое подобие арифметики! Простейшая числовая основа: ямб, дактиль, трибрахий: тьфу ты, как бишь его?.. о, арандиль! У нас в академии говорили: в поэты идут те, кому не хватило воображения для математики!
