Выпали зубы.
Пришла ранняя старость.
Смерть.
— Что это? — спросил фон Тирле у крючка-родителя, прежде чем пойти на третий круг.
Он давно уже съехал от крючка на кладбище, где облюбовал тихий склеп. Предпочитал одиночество во время дневного сна. На последней сертификации ему уже в пятый раз подтвердили чистую единицу эталона. Сказали: если за ближайший год не случится принципиальных изменений — быть Реджинальду мерным эталоном для вампиров Брокенгарца.
— Сны? — пожал плечами крючок.
Он даже не спросил, что имеет в виду «птенчик». Видимо, ждал вопроса долгое время. Вот, дождался.
Видимо, ждал вопроса долгое время. Вот, дождался.
— Ничего особенного. Наши, вампирские сны. Не волнуйся, приятель, ты не уникален. Этим страдает вся зубастая братия. Просто о таком не принято говорить в обществе. Стыдно. Терпи и помалкивай.
— Но ведь чем дальше, тем хуже!
— Естественно. Чем дальше, тем хуже. В сравнении с новой ходкой предыдущая кажется медом. Поживи с мое, натерпишься.
— Я не хочу терпеть!
— А что делать? Рецепта нет, магия бессильна. Ты уж поверь мне на слово: искали, пытались, изворачивались… Тщетно. Снится, и ни в зуб ногой! Терпи, дурачок…
Слабо утешен «родителем», фон Тирле удалился в родной склеп.
«Третья ходка» началась со сна, столь же неожиданного, сколь и отвратительного. Спрут цвета запекшейся крови, в белесых лишаях, забрался в гроб Реджинальда. Это уже был не плод воображения, но еще и не реальность — сон, и все тут. Вампир спал, и видел, как он спит в домовине, в объятиях мерзких щупальцев. Спрут пожирал его целый день, от рассвета до заката. Урод не торопился. Отрывал, отщипывал, растворял, всасывал. Пропускал через себя, извергая наружу ужасные, мыслящие, страдающие нечистоты:
Когда Реджинальд проснулся, солнце давно село. Он проспал — промучился! — куда дольше обычного. Над кладбищем уже пронеслась стремительная полночь. Близился рассвет, а с ним и новый сон. От голода потроха скручивало узлами. Вампир тряхнул головой, возвращая мыслям ясность. Взлетел над оградами и памятниками — и понял, что изменился.
Облик нетопыря дался много легче, чем обычно.
Ближайшие три ночи фон Тирле исследовал собственные таланты. Клыки сделались острее, движения — быстрее, взгляд — гипнотичней. Негативная реакция на чеснок и серебро снизилась. Переварив вампира, снулль сделал его сильнее.
В Палате мер и весов Реджинальду сохранили единицу эталона. Оказалось, такие скачкообразные изменения характерны для упырей, и учитываются при расчетах. В параметры мерной единицы входила и динамика развития объекта.
Теперь фон Тирле знал: как дается некро-эволюция.
Сожрали и извергли.
Терзаясь вернувшимися снами, он в ужасе ждал: когда же придет черед «развиваться» дальше? Когда кровавый снулль прилетит не с кошмаром в щупальцах, а с желанием полакомиться беззащитной добычей?
Время шло.
Ночь сменяла день.
Явь — сон.
Снулль прилетал кушать еще не раз. Рост способностей замедлился, но тенденция сохранилась. В последнее время удавалось видеть сразу два сна: первый — про хворого бродягу в подвале, и второй — про снулля, наслаждающегося безмолвно кричащей трапезой.
— А если его убить? — спросил крючка-родителя фон Тирле, чувствуя ужас от самого звучания вопроса. — Я про снулля. Убить, изловить, заточить. Стереть в порошок. Нанять ловца-морфинита. Наизнанку вывернуть гадину! Что тогда будет?
Крючок вздохнул.
— Еще хуже будет. Да, сны перестанут сниться. Но ты начнешь деградировать: не по дням, а по часам. Облик нетопыря? — забудь, птенчик. Туман? — даже кашей не растечешься. Клыки затупятся. Взор утратит демоничность. От одного запаха осины тебя станет трясти. От чесночной шелухи покроешься язвами. О серебре я и говорить не хочу. Скажут: «Серебро!» — а ты уже весь горишь.
— А голод? Жажда?
— С этим — наоборот.
Жрать захочешь, словно год из склепа не вылезал. И что самое обидное — пьешь, а оно не впрок.
— Надолго?
— Пока новый снулль не объявится. Ждать его будешь, как спасения. Понял, дурачок?
По рассказу крючка складывалось впечатление, что он говорит не с чужих слов. Уж очень дрожали когтистые пальцы родителя. И губы он облизывал: пересохли от монолога.
— Я понял, — кивнул птенчик.
Реджинальд фон Тирле, эталонная единица вампиров Брокенгарца, не знал, что однажды ему придется умолять беспощадного венатора отпустить мерзавца-снулля на волю.
* * *
За окном скрипки заиграли плясовую.
Начался шум. Подвыпившая толпа шла мимо «Дракона и Лилии». Слушая грустную повесть фон Тирле, как-то подзабылось, что в городе — Вальпургиалии. Смех, озорные возгласы показались неуместными, как на похоронах. Пронзительный дискант взлетел над общим гомоном, ввинтился в небеса, подсвеченные окраинным фейерверком, и рассыпался озорной шутихой:
— Ах ты кукиш, ты мой кукиш,
Не продашь тебя, не купишь!
Разве только палачу
На дыбе тебя скручу?
Толпа заорала от восторга, требуя продолжения — и вдруг притихла. Из гостиницы выбежал хозяин, настойчиво требуя тишины. 3,7 эталона, это вам не грифон начихал! В номерах отдыхают постояльцы, утомились за день, извольте соблюдать, буду жаловаться, и все такое.
— Это Брокенгарц, — криво ухмыльнулся вампир, когда толпа, вместо того, чтобы послать хозяина в чертоги Нижней Мамы, начала шуметь шепотом и на цыпочках удалилась прочь. — Слышали? Перед уходом скрипачи заиграли колыбельную. «Спи, моя радость, усни…» И я не хочу лишать вас сна, сударь. Пообещайте, что отпустите моего снулля, и я уйду.
— А если я не дам обещания? — спросил Фортунат.
— Я все равно уйду. Что я могу вам сделать? Соли на хвост насыпать? Вы меня в бараний рог: Скажете, выход? Спросите, отчего я не наложил на себя руки, если так страдаю?
Он наклонился вперед, стараясь заглянуть венатору в глаза.
— Родитель сказал: вампир-самоубийца навечно остается в своих снах. Вы понимаете? Не половину существования, а всю жизнь. И день, и ночь. В трубном подвале. У помойки. Нет, я не смогу. От одной мысли меня бросает в холодный пот, хотя мертвые не потеют. Иначе я давно бы… Это ведь просто: вкопал осиновый кол в землю и упал лицом вперед. Думаете, я бы струсил? Эх, вы… Я был кирасиром. При жизни. Воевал. Отличился под Трендау. Орден Вечного Странника с бантами. Не верите?
Охотник на демонов промолчал.
Верилось слабо. Этот лысоватый, нервный бедняга — один из тех удальцов-кирасиров, чья безумная, самоубийственная атака под Трендау не только спасла жизнь курфюрсту Бонифацию, попавшему в окружение, но и повернула военную удачу спиной к победителям, уже ликовавшим от счастья?! Представить фон Тирле в седле? Палевый колет, галуны на обшлагах? Каска и кираса, черная с серебром? На груди солнцем сияет золотой герб Брокенгарца?
В руке — длинный палаш, рот разорван яростным воплем?
Воображение отказывало.
— Не бойтесь, сударь, — вместо ответа сказал Фортунат. — Я сделаю все, чтобы ваш снулль освободился. Тирулега не откажет. Мы выпустим снулля в окошко, и он…
— Скажите… Как он выглядит?
— Кто?
— Мой снулль!
Странное дело: вампира аж затрясло от возбуждения.
Словно запойному пьянице дали понюхать крепкого вина. Верхняя губа вздернулась, обнажив клыки. Зрачки сузились, превратившись в вертикальные щели. Пальцы скрючились, втяжные когти выползли наружу.
Реджинальда била крупная дрожь.
