— Помнишь, в детстве мы играли с тобой? — донесся до раджи издевательский голос брахмана, и словно земля поглотила правое колесо, раздробленное дротиками. Колесница осела, заваливаясь на бок, и Друпада едва не выпал через непонятно когда сломанный борт.
— Так что моя любовь к тебе взращена тобою же, о бык среди кшатриев!
Возница соскочил на землю и шарахнулся прочь, преследуемый по пятам стрелами, вонзающимися в горячие следы.
Друпада проклял всю жреческую варну сверху донизу и вновь схватился за лук.
Несколько минут шла напряженная перестрелка, причем Дрона приказал вознице сдерживать коней, дабы уравнять себя с Друпадой, лишенным возможности маневрировать. Стрелы с треском сталкивались в воздухе, наземь сыпался дождь обломков. Потом тетива в руках у раджи сухо щелкнула, перебитая метким выстрелом Дроны, и Друпада вновь остался без лука.
На этот раз окончательно. — Я хотел бы снова заключить дружбу с тобой, о тигр среди мужей! Признай, что не-царь может быть другом царей! Поэтому мною, о Друпада, и было сделано покушение на твою державу! Под градом стрел колесница раджи сперва просела еще больше, затем сломались дышла, разлетелся обруч тривены…
Друпада молча подобрал последнюю булаву и тяжко пошел навстречу Дроне.
Он мечтал о рукопашной.
Он мечтал убить или быть убитым.
Увы, Дрона не внял мечтам Панчалийца. Сын Жаворонка поднял лук, подобно тому, как Индра натягивает тетиву на радугу, изготовясь к стрельбе… Упала наземь перевязь с мечом, рассеченная бритвенно-острым жалом, расселся надвое золоченый царский пояс, лопнул кожаный браслет-готра — и Друпада понял, что скоро останется голым.
— Опозоренный кшатрий идет в ад, павший же в бою достоин миров Владыки Благих, — прошептал раджа, прекрасно зная, что Дрона его не слышит. — Я не могу убить тебя, Дрона, потому что ты брахман, и еще потому… потому что не могу.
Рука Панчалийца скользнула за пазуху, туда, где ждал своего часа маленький нож с костяной рукоят-кой — крохотный кусок металла, несущий избавление от позора.
«Глупо…» — еще успел подумать Друпада.
Вышло и вправду глупо.
В воздухе свистнул волосяной аркан. Тугая петля обвила туловище раджи, притянув к нему руки, лишая возможности покончить с собой.
Дрона, не торопясь, спустился со своей колесницы и направился к плененному Друпаде, по дороге сматывая веревку, но не ослабляя петли-удавки.
«Так, наверное, приближается к мертвым грешникам Петлерукий Яма-Дхарма», — мелькнуло отчего-то в голове Панчалийца.
— Разве ты не знаешь, о достойный раджа, что самоубийство — наитягчайший грех? — участливо осведомился Дрона, подходя. — Ты должен быть благодарен мне: я спас твою душу от адских мук!
Друпада заскрипел зубами. От правоты Дроны его буквально выворачивало наизнанку.
— Попав теперь живым во власть своего противника, желаешь ли ты восстановить прежнюю дружбу? — осведомился Брахман-из-Ларца, пристально глядя на рослого раджу снизу вверх.
«Неужели я пожинаю плоды той встречи?»
Друпада не мог заставить себя поверить в это. Что случилось с рассудительным и бесстрастным, предельно правильным брахмачарином Дроной?
Он ли перед Панчалийцем?!
— О царь, я даю тебе дар! — разливался меж тем сын Жаворонка. — Получай половину своего царства! Ты будешь царем на южном берегу Господней Колесницы, я же — на северном. Считай же меня своим другом, Панчалиец! Итак, ты согласен?
Друпада хотел умереть. Жить было значительно труднее и горше. Но выбора ему не оставили.
Что ж, он будет жить.
Он будет ждать.
— Я согласен, — глухо процедил Друпада сквозь стиснутые зубы.
На глаза царя навернулись слезы — кажется, впервые в жизни.
* * *
Ты в растерянности стоял перед сгорбленным Панчалийцем и никак не мог понять: что на тебя нашло? Зачем ты сделал все это?! Зачем?!
Из летописей Города Слона
«…Пойдя навстречу благородному Наставнику Дроне, вняв его обидам и выступая от имени юных правнуков, направил тогда Грозный свои войска под водительством того же Дроны к столице панчалов Кампилье.
Подступив под стены города, передали Грозный и Наставник Дрона царю Друпаде, что предлагают ему свою дружбу, которую Панчалиец должен скрепить клятвой верности, однако гордец Друпада отказал им, и пошли тогда войска на приступ Кампильи.
Дни и ночи штурмовали доблестные воины Хасти-напура высокие стены столицы панчалов, дни и ночи не смыкали глаз жрецы в городе, готовые в любую минуту воззвать к богам о помощи, если преступят Дрона с Грозным Закон и обрушат на стены города небесное оружие. Но крепки были Дрона и Грозный, твердо стояли они на пути Закона, пользуясь в войне лишь оружием, дозволенным смертным. На шестой же день не выдержал Панчалиец и, открыв ворота Кампильи, сам устремился на врагов во главе своего войска.
Сошлись тогда в поединке раджа Друпада и Наставник Дрона. И отразил Брахман-из-Ларца все атаки царя, сам же поразил его колесницу многими железными стрелами с золотым оперением, лишив Друпаду знамени с зонтом, и всего оружия, и самой колесницы, и коней, и возницы, и взял в плен царя панчалов.
После чего благородный Дрона предложил царю Друпаде свою дружбу, и со слезами радости на глазах согласился царь.
С тех пор мир и дружба воцарились меж Кампильей и Хастинапуром, а область плодородной Ахичч-хатры отошла в кормление к Наставнику Дроне, который и правил землями не как царь, но как мудрый и достойный брахман, называя царя Друпаду своим другом, и процветали те земли, как никогда…»
ГЛАВА XIV
РОЖДЕНЬЕ НА ПОГИБЕЛЬ
Рассказ горного кумбханда по прозвищу Дваждыродимчик, слуги Яджи-бабуна, записан Летящим Гением из свиты Лакшми, богини счастья, в обмен на обещание помощи и заступничества, середина периода Сарад
Скажете, маленький?
Скажете, на жабу похож?!
А вы большой, да?!
Правильно скажете: и маленький, и на жабу похож, и вы большой… Вас небось не подарят чащобному ятудхану только за то, что он, ятудхан, сказался вашим блудным дядюшкой! Осчастливил, подлец, явился — не запылился! Жили — не тужили без родственной жилы… Да, вам хорошо, вас не подарят, вы вон какой здоровенный, а меня вот подарили. Свои же и подарили, братья-кумбханды, горные старатели!
Твари толстопузые!
Едрен банан, я ли не старался! С детства голозадого из шкуры наружу выпрыгивал! «Кошачью искру» от снежной яшмы на ощупь отличал! Почему на ощупь? Да потому, что мне дура-маменька при родах пуповину сланцем перерубила! Как это — ну и что?! Вам плевать с поднебесья, летунам, вам хоть зубами перекусывай, хоть на лету встречным ветром, а у нас от сланцевого рубила выворот зеницы ока!
Мне ж теперь весь мир черно-белый!.. Я ж теперь — засланец луподырый!
Смейтесь, смейтесь, наши паскуды тоже животики в клочья рвали — как же, кумбханд, горняк потомственный, оттенков не различает!
В детстве смарагд-гнилушку сунут вместо соски-жевалки, осклабятся радушно: «Хошь сладенького?» Я рад стараться: жую, чмокаю, давлюсь-дивлюсь, что скулы желваками сводит! А им весело: Дваждыродимчик горькую зелень с медовым рубиновым багрянцем путает!
Ату его, глупого!
Куси, урод!
Горцев-нишадов на меня натравливали. Вообще-то мы с людьми на ножах, они нам в лоб, мы им по лбу, а с нишадами — ниче, приятельствуем от века. Наши горы — они сутулые, приземистые, вроде меня, тут ежели вместях жить (одни снаружи, другие внутри!), разминуться трудно! Вот наши весельчаки и сговаривались: подкинут нишадам камешек-другой, шепнут словечко, те блестяшки в папахи спрячут и ну гонять меня по утесам…
