И как он эту громадину в одиночку от самой Вайкунтхи пер?
— Ничего себе! — изумился я, когда нашим глазам предстали огромные кипы пальмовых листьев, аккуратно перевязанные кожаными шнурками. — Это ж прочесть — юги не хватит!
— Хватит! — успокоил меня Брихас. — Куда спешить? Все равно скоро накроемся дырявым Атманом…
Я только вздохнул, устраиваясь поудобнее под по-желай-деревом, и приготовился слушать.
— Так, здесь первые результаты… — Жаворонок проворно выхватил связку пыльных листьев, ничем не отличавшуюся от прочих, и принялся возиться со шнурком.
Словоблуд отобрал у сына добычу и мигом расправился с хитрым узлом. После чего молча уставился в первый лист, и до меня не сразу дошло, что Наставник уже читает.
Про себя.
А заодно — и про своего внука Дрону.
— Вслух читай, — подал я голос.
— А? — дернулся Брихас. — Вслух? Ну да, конечно!..
Любить Калу было гораздо приятнее, но у меня не оставалось выбора.
КНИГА ВТОРАЯ
НАСТАВНИК ДР0НА ПО ПРОЗВИШУ БРАХМАН-ИЗ-ЛАРЦА
Якша спросил:
— Что есть святыня для брахманов? В чем их Закон, как и других праведников? Что им свойственно, как и прочим людям? Что равняет их с нечестивыми?
Царь Справедливости ответил:
— Чтение Вед — их святыня, подвижничество — их Закон, как и других праведников. Смертны они, как и прочие люди. Злословие равняет их с нечестивыми.
Махабхарата, Книга Лесная, Сказание о дощечках шами, шлоки 30 -31
ЧАСТЬ I
ДИТЯ
Одни уже изложили это сказание, некоторые теперь повествуют, а другие еще поведают его на земле. Украшенное благостными словами, божественными и мирскими предписаниями, различными поэтическими размерами, оно дарует спасение и приятно для знатоков.
ГЛАВА I
ПТЕНЕЦ ЧРЕСЛ МОИХ
Дневник Жаворонка, 13-й день 2-го лунного месяца, Брихаспати-вара [9] , полночь
Папа, почему я вспомнил тебя именно сегодня?
Вайкунтха спит, отдавшись блаженному, истинно райскому забытью: апса-рам снятся ласки, праведникам — тексты Писаний и победа в диспутах, ракшасам-охранни-кам грезится кусок парного мяса, и они довольно всхрапывают, пуская слюни, а я сижу на балконе, склонясь над пальмовым листом, и вижу тебя. Нет, не таким, каким ты был в скорбный день проклятия, а обычным — лысым, насмешливым, вечным стариком, похожим на самца кукушки… Меня можно назвать Жаворонком лишь в шутку, а ты и впрямь всегда напоминал птицу, мой строгий отец, Наставник Богов, живущий размеренно и неторопливо.
Не уходи, папа, останься хотя бы видением, хоть на миг!.. Обожди, я сейчас успокоюсь. И не стану заводить прежних разговоров, из которых все равно никогда не выходило ничего хорошего.
В детстве я очень хотел быть достойным тебя, Божественный Гуру, снизошедший до смертной женщины!, и мама всегда вспоминала тебя с благоговением.
Тишайшая из тихих, она радовалась каждому твоему приходу, сияя от счастья и стараясь прикоснуться к тебе по поводу и без повода. Так радуются домашние животные… Прости, мама, я всегда был зол на язык. Прости, я люблю вас обоих, хотя поначалу изрядно побаивался старика, которого ты велела называть отцом.
Впрочем, одно воспоминание клеймом врезалось в мозг: я маленький, лет пяти, не больше, мне снился страшный сон, я бегу к маме… а маму душит здоровенный детина, мышцы на его спине вспухают валунами, он рычит тигром, и мама стонет под ним, я боюсь, я маленький, я очень боюсь — и прихожу в себя лишь во дворе.
Впрочем, одно воспоминание клеймом врезалось в мозг: я маленький, лет пяти, не больше, мне снился страшный сон, я бегу к маме… а маму душит здоровенный детина, мышцы на его спине вспухают валунами, он рычит тигром, и мама стонет под ним, я боюсь, я маленький, я очень боюсь — и прихожу в себя лишь во дворе.
Страшный сон забывается раз и навсегда, а увиденному суждено остаться со мной. Сегодняшнему Жаворонку смешно, когда он вспоминает былой страх и тебя, папа, просто-напросто сменившего облик для ночи любви, а мальчишка во мне по сей день захлебывается ужасом, и так хочется погладить его по голове, успокоить, утешить…
Увы, это невозможно.
Ты проклял меня за опыты над собственным сыном, папа, — ты ничего не понял. Потому что я тебя боялся, а мой сын меня любил, любил искренне и самозабвенно, отдаваясь во власть целиком, без остатка… Ты плохо умеешь отдавать, папа, и я плохо умею это, а твой внук умел.
Что ему Преисподняя, если он был взращен молоком аскезы и подвижничества?.. А все-таки Веды можно изучить, мой мудрый Наставник Богов, не прочитав ни единой строки!
Можно!
Да, вы все считаете, что гордыня обуяла сына Жаворонка, что встал он на путь козней и совращения чужих жен, обретя гнев и проклятия святых мудрецов…
Праведные, видели ли вы виденное мной, обладаете ли вы моим знанием, которым я не спешу делиться с вами?
…Я стремглав выбежал из дома, едва успев закончить возлияние молока в огонь.
Мой мальчик корчился у порога. Растерзанный, как мне сперва показалось, в клочья. Он пытался что-то сказать, но язык уже не повиновался ему, и кровь хлестала изо рта, заливая мне ноги. Слепой привратник-шудра — я содержал его из милости, за верную службу в прошлом — беспомощно топтался рядом.
— Господин! — бормотал слепец, заламывая руки. — Господин, я… Вы велели никого не пускать, господин!
Последним я заметил демона. На дворе стояло утро, а в дальнем углу двора приплясывал людоед Нишачар, Бродящий-в-Ночи, и довольно ухмылялся слюнявым ртом. Это было невозможно, но это было именно так. Могучее тело Нишачара на глазах становилось прозрачным, в нем плавали стеклисто-багровые паутинки… и вскоре ветер развеял остатки призрака.
Я склонился к умирающему сыну.
— Рай… — прохрипел он.
— Ты хочешь в рай?! — глупо спросил я, собираясь поделиться с ним собственным Жаром.
Он закашлялся, обрызгав мне грудь кровавой мокротой.
— Райбхья… — Это слово стоило ему остатка сил.
Я стоял над трупом своего первенца. Я знал, что означает имя Райбхья. Так звали нашего соседа, приторно-вежливого брахмана, который давным-давно отошел от совершения обрядов, помешавшись на заклятиях и искажении Яджур-Веды. Правильней было бы именовать Райбхью ятудханом — темным колдуном, но раньше мне не было дела до чужих извращений, а остальные считали моего соседа кладезем достоинств.
Соседей и нужных людей Райбхья предусмотрительно не трогал.
Жар окутал меня пылающим облаком, и правда открылась сбитому влет Жаворонку, придя из ничего.
Жена Райбхьи, измученная полусумасшедшим мужем, как-то обратилась за помощью к моему сыну. И он, ведомый состраданием, рискнул указать Райбхье на недостойность его поведения. В отместку брахман-ятудхан вырвал из своих волос две пряди, превратив одну в копию собственной жены, а вторую — в убийцу-Нишачара. Ложная супруга заманила моего сына в западню, осквернив запретным прикосновением и выкрав единственный сосуд с водою, чем отдала мальчика во власть Бродящего-в-Ночи.
Он бежал ко мне, стремясь совершить очистительное омовение и спастись, а слепой привратник отказался пускать в дом кого бы то ни было.
Согласно приказу хозяина.
Шутка судьбы?
Над телом сына я возгласил свое проклятие. Сын проклятого Райбхьи спустя день убил в лесу отца-ятудхана, пристрелив его как собаку, а россказни о том, что второй сын Райбхьи воскресил батюшку-праведника и снял грех отцеубийства со старшего брата, — ложь!
