Тем временем Словоблуд с сыном, хлопотавшие над Опекуном, наконец поднимаются с земли.
— Ну, что с ним?! — выдыхаем мы с Раваной в один голос. — Жив?
Брови Словоблуда изумленно ползут вверх. Не иначе на лысину забраться решили.
— С каких это пор суры умирают, Владыка? Он без сознания. Хорошо бы привести его в чувство… амриты чашечку… Мы попробуем, но лучше послать за Ашви-нами-целителями или за лекарем Дханвой.
— А заодно белого Айравату привести, — хмыкаю я, облегченно вздыхая. — Этот когда трубит — мертвые встают!
— Могу я крикнуть, — тут же вносит предложение верный Матали. — Ты же знаешь. Владыка, с моим даром…
— Если ты крикнешь, Опекун попросту оглохнет. Да и мы с ним заодно, — остудил я своего суту. — Уж лучше пусть Айравата постарается. Зря мы, что ли, слоника из океана мутовкой вытряхивали? А ты, Матали, гони к казармам: пусть кто-нибудь из дружины едет искать Ашвинов, другого пошли за Дханвой, и еще кого-нибудь, чтоб привел слона. Мы же, в свою очередь…
— Здорово! — Мне на плечо бухается когтистая лапа, прерывая речь.
Я оборачиваюсь и чуть не лобызаю в клюв гарудо-образного ракшаса, который препирался со мной еще в Вайкунтхе.
— Ну, ты даешь! — восторгается клювастый. — Наш пострел везде поспел! Слушай, ты не знаешь, где тут Индра? Всю жизнь мечтал хоть одним глазком на него взглянуть — так, может, после смерти доведется?
Ну конечно! Спутники Раваны к нашим разговорам не прислушивались, глазея все это время по сторонам, и вот теперь клювастый узнал во мне знакомца.
— Гляди, — благодушно разрешаю я, выпячивая грудь.
В ответ ракшас заходится хохочущим клекотом, отчего еще больше начинает напоминать Гаруду в приступе веселья.
В ответ ракшас заходится хохочущим клекотом, отчего еще больше начинает напоминать Гаруду в приступе веселья.
— Ну, шутник! Ну, зубоскал! Что мне на тебя лыбиться? Мне Индру подавай!
— Это Индра, богохульник… — шепчет ему Словоблуд, делая страшное лицо.
— Врешь, старый хрыч! — В голосе клювастого прорезается некоторое сомнение. — Он мне сам говорил: ракшас, дескать, потомственный… разве что булки любит…
Равана, усмехнувшись, приходит мне на помощь:
— Владыка, где прикажешь разместить моих подчиненных?
Клювастый меняется в лице (если только его рожу можно назвать «лицом»!) и оторопело бормочет:
— Так ты и взаправду… тово… Владыка Индра? Ну, суры-асуры, угораздило влипнуть…
Однако бухаться на колени он и не думает. В общем, правильно, потому что только коленопреклоненных ракшасов, возносящих хвалу Громовержцу, мне сейчас и не хватало!
— Матали, — окликаю я моего суту, готового умчаться в любой момент, — проводи этих достойных ракшасов в казарменную кухню. И пусть их там накормят до отвала. Молока не давать! Козлятину пусть жарят или еще чего… Скажешь: я лично велел!
Восторженный галдеж оглашает окрестности, а клювастый нахал бухается-таки на колени.
— Владыка! Истинно, Владыка Индра! Верую! Всем сердцем!
— Да иди уже, иди! — отмахиваюсь я от уверовавшего ракшаса, однако тот не отстает. — Иди, говорю, а то все без тебя съедят!
И клювастый вприпрыжку уносится догонять колесницу со товарищи.
Я смотрю ему вслед и думаю о том, как мало нужно для счастья отдельным существам.
А мне что, много надо?!
Время идет, я стою, и втайне мне хочется, чтобы так оно продолжалось всегда: тишина, бессмысленный покой, заботы ждут, пока Индра соизволит обратить на них внимание…
Время идет.
— Шевелится, что ли? — бормочет за моей спиной Равана, разглядывая тело Опекуна.
И почти сразу выясняется, что не перевелись еще в Первом Мире Громовержцы.
Небо в очередной раз разверзается (ну что это за путь сиддхов такой, с которого все прямо на голову валятся?!), и из прорехи с оглушительным клекотом рушится Лучший из пернатых!
Разумеется, первое, что замечает Проглот: над бесчувственным Опекуном Мира склонился Равана. Вот-вот проклятый неблагодарный ракшас свернет шею обожаемому господину! И орел наш немедленно кидается на защиту Опекуна, всем телом отшвыривая Деся-тиглавца в сторону.
Будучи оскорблен в лучших чувствах и совершенно озверев от грубого обращения, Равана мигом вскакивает на ноги. После чего, полностью оправдывая свое прозвище, с утробным ревом прыгает к Гаруде, опуская на шею Лучшего из пернатых кулак-кувалду.
Ласка царя ракшасов вынуждает Гаруду затрясти головой и опасно накрениться, птицебог сипло каркает, а затем вперевалочку начинает обходить врага по кругу.
«Мертвецким колом».
Равана ждет, нехорошо скалясь в ухмылке.
Под деревом умильно хихикает Жаворонок, потирая ручки, — зрелище приводит достойного мудреца в восторг. Со стороны казарм раздаются вопли, они быстро приближаются, и, обернувшись, я вижу бегущих обратно ракшасов. Часть из них на бегу дожевывает куски парного мяса. Равана тоже отвлекается — и Лучший из пернатых вихрем налетает на Десятиглавца, стараясь ударом клюва раскроить врагу последний оставшийся у Раваны череп.
Спасает Десятиглавца чудо. Белое такое чудо, похожее на ствол дерева шала, очищенный от коры, — оно хлестко падает на спину Про-глота в самый неподходящий момент! Птицебог приседает, разом став слаб в коленках, крякает беременной уткой…
Мой Слон-Земледержец счастливо трубит и вновь замахивается для следующего удара.
— А, так ты еще и хоботом! — мгновенно вспомнив свой старый визит за амритой, клекочет Гаруда, проворно ковыляя в сторону. — Тебе что, мало тогда досталось?! Мало, да?! Да я всю Землю… на одном крыле… — И Проглот начинает быстро увеличиваться в размерах.
Сзади к нему уже подбегают ракшасы-охранники, Айраватта трубит без перерыва — и я понимаю, что шутки закончились.
Оранжевые сумерки в испуге шарахаются прочь, многоцветье туч накидкой обволакивает мои плечи, острый аромат грозы заполняет пространство, и все окружающее — Проглот, Десятиглавец, Словоблуд с Жаворонком-сыном, гневный слон-Земледержец, распростертый на земле Вишну, кусты, деревья, беседки — стремительно проваливается вниз.
Я врастаю в боевой облик, которым не пользовался со времен сожжения леса Кхандавы, в мощь Стосильного, в ярость Стогневного, в доспех Крушителя Твердынь — я исполином возношусь над несостоявшимся побоищем и оттуда, из грозового поднебесья, замахиваюсь огненно-золотым перуном.
Тишина.
Преддверие бури.
И оглушительный громовой раскат вынуждает всех застыть гранитными статуями, когда я ломаю перун об колено, не позволяя пламени обрушиться на Обитель.
Обломки вспыхивают и почти сразу гаснут в складках косматой накидки.
— Индра, ты чего? — ошарашенно спрашивает Лучший из пернатых, спешно уменьшаясь и косясь на меня из бездны под моими ногами.
— Пр-р-рекр-р-ратить! — рокочет в ответ поднебесье.
И, видя, что последний довод оказался вполне убедительным, я, не торопясь, принимаю обыденный облик.
— Вы же чуть не затоптали его, дураки, — укоризненно обвожу я взглядом драчунов.
— Кого? — не понимает Гаруда.
— Моего младшего брата, — веско бросаю я, подходя к стонущему Вишну.
Сейчас он выглядит жалким и несчастным, мой маленький Упендра, младший из Адитьев, он нуждается в помощи, в защите — и все умные соображения Словоблуда не стоят в этот миг и ломаного медяка!
— Как ты, малыш? — Я присаживаюсь рядом с Опекуном, укладывая его голову себе на колени, и Вишну открывает глаза.
