— Стой, жевать буду!
Восприняв выкрик как личное оскорбление — жевать без Гаруды?! — гордый птицебог и не подумал остановиться. Даже обыденный малый облик не потрудился сменить. Мало ли, всякие твари глотку драть станут, а мы всех слушайся? Мы и сами горазды… Стой, клевать буду!
И глотать.
Обогнув решетчатую ограду, которой он раньше здесь вроде бы не замечал, Гаруда клюв к носу столкнулся с такой гнусной образиной, что на миг забыл, где находится. А когда вспомнил — взъерошил перья и еле удержался, чтобы не начать властным крылом наводить порядок.
Вайкунтха изобиловала смиренными праведниками и царственными мудрецами, девицами из свиты Лакшми, богини счастья, и свитскими полубогами самого хозяина Вишну — но…
Вот именно что «но»!
— Ты кто такой? — строго поинтересовался птицебог у гогочущей образины.
— Праведники мы, — гнусаво хрюкнули в ответ и после некоторой паузы добавили: — Смиренные. Чего вылупился, индюк? Ом мани!
Священный возглас походил больше на нечто среднее между «обманом» и «обменом».
— А почему у тебя такие большие зубы? — Будучи при исполнении, Гаруда решил покамест проглотить «индюка».
До поры.
— А чтоб топленое маслице котлами лопать! — Образина оказалась бойкой на язык.
— А почему у тебя такие большие когти?
— А чтоб четки бойчей перебирались! — не сдавался наглец, демонстративно почесывая когтем лохматое брюхо. — Мы это… мы молились, мы молились, не мычали, не телились… Эй, индюк, напомни, как дальше? Похабную песенку, которую затянула образина, Гаруда однажды имел удовольствие слышать — пролетая над ночным кладбищем, где пировала удалая компания пишачей. И допустить подобное безобразие у себя в Вайкунтхе никак не мог.
В запале приняв свой истинный облик… Впрочем, птицебогу почти сразу пришлось уменьшиться вшестеро, иначе он вынужден был бы гоняться за нахалом, как слон за мышью. К счастью, образина напрочь обалдела от такого поворота событий и даже не попыталась сбежать. Разве что вякнула нечленораздельно, когда могучий клюв ухватил хама за шкирку, словно напроказившего котенка, и налитые кровью глазищи образины плотно зажмурились.
Высоты боялся, праведник.
И допустить подобное безобразие у себя в Вайкунтхе никак не мог.
В запале приняв свой истинный облик… Впрочем, птицебогу почти сразу пришлось уменьшиться вшестеро, иначе он вынужден был бы гоняться за нахалом, как слон за мышью. К счастью, образина напрочь обалдела от такого поворота событий и даже не попыталась сбежать. Разве что вякнула нечленораздельно, когда могучий клюв ухватил хама за шкирку, словно напроказившего котенка, и налитые кровью глазищи образины плотно зажмурились.
Высоты боялся, праведник.
«Я тебе покажу индюка! — злорадствовал Гаруда, взлетая так быстро, как только мог, и потряхивая для острастки скукоженного пленника. — Жевать он, видите ли, будет, скотина! Масло топленое лопать! Смолы тебе, пакостнику, а не масла!»
И лишь вылетая за пределы Вайкунтхи, птицебогу пришло в его клювастую голову: подобной мерзости просто по определению не могло быть в райской обители Вишну-Опекуна!
Даже на окраине.
Но увесистая ноша, что кулем болталась в мертвой хватке Лучшего из пернатых, мало походила на иллюзию.
И пахла скверно.
Гаруда вздохнул, едва не выронив образину, заложил крутой вираж и взял курс на дворец Вишну. Когда золотые купола и остроконечные башенки Опекунской обители замаячили на горизонте, а внизу начались тенистые рощи с павильонами, Гаруде вдруг показалось, что он несет не праведника-самозванца, а по меньшей мере белого быка Шивы.
Через секунду бык Шивы превратился в слона-Земледержца, любого из четырех по выбору, слон — в благословенную гору Мандару, служившую мутовкой при пахтанье океана, и клюв Лучшего из пернатых разжался сам собой.
Подхватить пленника на лету не удалось, и бедолага свалился прямиком в хитросплетение ветвей акации. Надо заметить, единственной акации на обозримом пространстве. Старой и на редкость колючей. Спикировав вниз, Гаруда вцепился когтями в густую шерсть на загривке и пояснице образины, поднатужился и принялся выдирать стенающую жертву из шипастых объятий.
Выдрал.
Набрал высоту.
И даже трижды успел ударить крыльями.
Насмерть перепуганный пленник вдруг сделался скорбен животом, словно некий доброхот прошелся на его счет «Пишачем-Весельчаком», жуткая вонь заставила небеса вопиять — и Гаруду стошнило впервые за всю его долгую жизнь.
Лучший из пернатых даже представить себе не мог, что такое бывает — извергнуть съеденное.
Воображение отказывало.
На этот раз невезучий самозванец в туче нечистот и блевотины шлепнулся в открытый бассейн, умудрившись при этом до основания снести выступающий над водой балкончик и изрядно ободраться о керамическую облицовку бортика.
Казалось, он задался целью явить собой пример, что означает «спустить семь шкур».
Гаруда извлек его, полузадохшегося и перхающего сизыми пузырями, разложил для просушки на злополучном бортике и задумался.
Умереть в Вайкунтхе — это надо было обладать той еще удачей, но что-то подсказывало птицебогу — живьем он добычу до дворца не донесет.
Рядом с бассейном предавался благочестивым размышлениям плешивый старик с тощими ручками-ножками и округлым брюшком — по всему видать, великий мудрец и праведник. Явление с небес сперва мохнатого крикуна, а затем Лучшего из пернатых отвлекло старца от бормотания мантр, и он сперва бочком подобрался ближе, а там и решил завести беседу.
Мудростью поделиться.
— И рад бы ракшас в рай, да грахи [4] не пускают! — приятно улыбаясь и слегка картавя, сообщил мудрец.
— Нет, сынок, живым не дотянешь…
— Сам знаю, — буркнул Гаруда, ищась клювом под мышками, и язвительно добавил: — Папаша…
Он очень не любил, когда кто-то угадывал его мысли.
Наверное, потому, что это случалось чаще, чем Гаруде хотелось бы.
Слова мудреца медленно проникали под своды птичьего черепа (видимо, из-за картавости старца), располагались поуютнее, становились своими, родными…
«Ракшас! — осенило птицебога. — Точно, ракшас! Как же я сам-то…»
И почти сразу, молотом вдогонку озарению: «Ракшас в Вайкунтхе?!»
— Нет, не донесешь, — разглагольствовал меж тем словоохотливый мудрец, игнорируя как шумные страдания ракшаса, так и разброд в душе Гаруды. — Жару не хватит…
— У меня? — возмутился птицебог. — Да я… всю Землю…
— На одном крыле, — меленько закивал мудрец, ибо прекрасно знал любимую присказку Лучшего из пернатых. — Ты вот что, сынок: не ерепенься, оставляй бедолажку тут, пущай подсохнет, оправится… Ишь, умаял ты его!
— Не сдохнет? — озабоченно поинтересовался Гаруда.
— Не должен вроде… Я с ним малость поделюсь от доброты душевной, поддам Жарку-то (мудрец выражался замысловато, но Гаруде сейчас было не до умственных завитушек)! А ты, сынок, мотай по своим делам-делишкам, куда тебе надобно… Только вертайся быстрее, слышь?! У меня тапас не казенный, тяжким трудом нажитый, надолго не хватит! Договорились?
По хитренькой физиономии мудреца ясно читалось, что дело тут отнюдь не в доброте душевной, а в суетном желании повыспрашивать свежую душу о последних сплетнях.
В своем умении разговорить кого угодно, пусть даже и ракшаса-мученика, старец не сомневался.
