«А правда гораздо проще, — вспышкой мелькнуло в мозгу, и я понял: чужак во мне опять пришел в чувство. — Гораздо проще и гораздо страшнее».
Брихас поднял голову, но ответить ему не дали.
…Интересное дело: гром с ясного неба — а я здесь совершенно ни при чем!
Откуда-то сверху чуть ли не нам на головы златой молнией валится моя колесница Джайтра, а на облучке ее приплясывает донельзя возбужденный Матали. Я лишь успеваю отметить, что кони слегка прихрамывают, но в целом вся упряжка в добром здравии, а вот порадоваться этому обстоятельству не успеваю.
Потому что синеглазый сута без всяких церемоний орет, натягивая поводья:
— Владыка! Подымай дружину! Сюда идет Десятиглавец! — И Матали надрывно кашляет, сорвав голос.
К счастью, обычный, не голос-подарок, иначе мы все уже оглохли бы.
— Ну и пусть идет, — машинально отвечаю я, но тут вмешивается Словоблуд.. — Что ты глотку дерешь? — брюзгливо интересует ся он, и домашний тон Наставника лучше любых команд приводит Матали в чувство. — Ну, давай рассказывай, что там стряслось…
Матали без сил опускается на дно «гнезда» и тыльной стороной ладони вытирает лоб. Ладонь становится мокрой. Гнались за ним, что ли? Кто? Черный Баламут?!
Я смотрю на измученного возницу, а он смотрит на меня.
Так, словно видит впервые.
— Я, когда на Поле Куру грохнулся, — глухо начинает сута, — сразу вверх посмотрел. И тебя. Владыка, не увидел. Небо как небо, только стеклистое какое-то, паутинками плывет — а Индры в небе нет. Ну, думаю, улетел Владыка, надо и мне ноги уносить…
Я вспоминаю нарыв над Курукшетрой, в который бился всей мощью Свастики Локапал, едва не дойдя до самоубийства.
Стеклистое небо, значит?
Паутинками плывет?
— И ты веришь, что я мог улететь, бросив тебя на произвол судьбы? — Я приседаю на корточки и внимательно гляжу на моего суту снизу вверх.
— Не верю, Владыка. — Сапфиры предательски подергиваются росой. — Да только толку-то с моей веры… Не взывать же гласом громким: «О мощнодлан-ный Крушитель Твердынь, на кого ты меня, сиротинушку, покинул?!»
Матали осекается, видимо, ожидая наказания за нечаянную дерзость, но я молчу, и сута решается продолжить:
— Выбрался я из заварухи, Джайтру-умницу подлатал на скорую руку, лошадок ашва-мантрами в чувство привел — и сразу назад! Едва на пути сиддхов выбрался — мчится навстречу парочка «Умников-с-пальчик», словно жареным индюком клюнутых! И прямиком ко мне. «Гони к Владыке Индре! — кричат. — Пусть Стогневный всей Свастике сообщит: Бич Трехмирья из Преисподней сбежал! А с ним — целая армия ракша-сов! Вайкунтху уже вдребезги разнесли. Опекуна Мира то ли замордовали до смерти, то ли живьем пленили… И по дороге каждого допрашивают, нечестивцы: как до Обители Тридцати Трех добраться? Небось мстить идут…» Только они мне это выпалили, глядь, и вправду ломится по эфиру толпа ракшасов, впереди проклятый Равана и на плечах твоего, Владыка, брата Вишну несет! Умников как ветром сдуло, а ракшасы ко мне бегут и воют: «Стой!» Ну, я им не мудрец безропотный, я коней хлестнул — и вдоль обочины! Жаль, кони обезножели, небось ракшасы на хвосте висят, скоро здесь будут! Подымай дружину, Владыка! Или нет, лучше я сам к казармам поскачу…
— Угомонись, — останавливаю я героического суту. Он ведь, когда меня из Вайкунтхи выдергивал, с «охранничками» братца Вишну разминулся, а я ему рассказывать поостерегся, да и не до того было… Или действительно бунт?!
— Кажется, наш друг Равана тоже решил принять участие в конце света, — хихикает из-под дерева толстый Жаворонок. — И пока мы тут мудрствуем, он уже занялся делом.
Матали с недоумением таращится на благодушного толстячка, которого не удалось пронять столь тревожной вестью, а я тем временем принимаю решение.
— Передай Марутам, чтоб были в боевой готовности, но тревогу пока не объявляй. Сначала я сам разберусь. Ну а уж если услышите…
Мы услышали.
Все.
Над нашими головами снова грохочет (что-то многовато в последнее время Громовержцев развелось!), кони испуганно ржут, и из эфира выпадает наш друг Равана собственной персоной. Как и было обещано, с обмякшим телом братца Вишну на плечах.
Вслед за предводителем горохом сыплются и остальные ракшасы, которых я уже имел счастье лицезреть в Вайкунтхе.
Матали кидается вперед, норовя закрыть меня собой, я с одобрением киваю и аккуратно отстраняю живой щит в сторону.
— В чем дело, Равана?
— Ох, умаялся… Да с Опекуном что-то стряслось! Не разберу: помер, что ли, или жив еще? Ну-ка, погляди. — И бывший Бич Трехмирья осторожно, как ребенка, укладывает недвижного светоча Троицы на траву.
После чего с видимым удовольствием потягивается, разминая затекшие плечи.
— И куда ты так рванул, придурок?! — обращается он к ошалевшему Матали. — Еле-еле тебя из виду не потеряли! Тут у вас на небесах сам бхут ногу сломит!
— Это я рванул?! — искренне обижается мой сута. — Да будь у меня кони посвежее…
Жестом я останавливаю готовую вспыхнуть перепалку. Брихас и Жаворонок уже хлопочут над по-прежнему недвижимым Опекуном Мира, и там я явно лишний. А посему я собираюсь расспросить Равану о последних событиях в Вайкунтхе.
— Да какие у нас события? — пожимает своими необъятными плечищами Равана в ответ на мой вопрос. — Сидим мы у «Приюта…», простоквашу хлебаем… Тут Опекун по дороге бежит.
А посему я собираюсь расспросить Равану о последних событиях в Вайкунтхе.
— Да какие у нас события? — пожимает своими необъятными плечищами Равана в ответ на мой вопрос. — Сидим мы у «Приюта…», простоквашу хлебаем… Тут Опекун по дороге бежит. Простоволосый, взмыленный, прямо не сур-небожитель, а подпасок, у которого овцу сперли! Подбежал к нам, руки простер, потом упал навзничь и дергаться стал. Все его крылачи со страху разлетелись, а я вижу — неладно дело! Подхожу, глядь: у Опекуна уже и пена на губах, глаза закатились, белками сверкают… Хрипит он, корчится, дальше дернулся жутко, будто путы какие порвать хотел — и все. Лежит, камень камнем, не дышит… Неужели, думаю, окочурился? Хотя кто его знает: вам, сурам, дышать положено или нет? Никогда раньше не задумывался… Стою я над Опекуном дурак дураком: Проглота нет, прислуга под лавки забилась… о мудрецах приютских, подопечных, даже как-то и не вспомнилось. Получается, один у меня выход — к тебе его тащить. Брат ты ему… старший, опять же Владыка Богов и все такое. Да и, кого я тут, кроме тебя, знаю! Не к Брахме ж ломиться!..
Ревун уставился на меня честными глазами, налитыми кровью, и я едва не отвел взгляда. Мне было стыдно. Мертвый царь ракшасов, оказывается, спешил ко мне за помощью, брата моего на загривке тащил-надрывался, а я — Марутов по тревоге поднимать да за ваджру хвататься!
— Мои парни, ясно дело, следом увязались, — продолжает Десятиглавец, мало интересуясь душевными терзаниями Индры. — Выбрались мы на пути сиддхов, у кого дорогу ни спросим — все от нас шарахаются. Хорошо, я колесницу твою заметил и вот этого. — Ра-вана кивнул на моего суту. — Мы к нему, а он от нас! Ну, тут я и смекнул, куда он своих кляч погонит… Пришлось поднажать, чтоб из виду не упустить. Так и добрались, — заканчивает рассказ царь ракшасов.
И устало вздыхает полной грудью.
