Он на него глядел в недоуменье
И, не посмев спросить, где он так долго
Промедлил, шепотом сказал: «Должны ли
Мы продолжать? До наступленья ночи
Успеем ли?..» — «Успеем»,- перебил
Его слова Рустем сурово.
И вышли — яростный отец
На сына с силою двойною
И на отца оторопелый сын
С полуразрушенною силой.
Восходит день, когда нисходит ночь,
Восходит ночь, когда нисходит день,-
Так и теперь настал черед Рустему.
Вечерней мглою затянувшись,
День удалившийся простер
Полутуманное мерцанье
Над местом бедствия и крови;
Два воинства стояли там
Безмолвными свидетелями боя.
Но как он был? И что свершилось?
Того ничье не зрело око…
Они сошлись — и вмиг всему конец;
Рустем рванул — Зораб упал к его ногам;
Рустем давнул — и в грудь Зораба
Глубоко врезался кинжал.
IV
Зораб, смертельно пораженный,
Сказал: «О ты, неверный обольститель!
Такая ль от тебя награда
За то, что был ты мною пощажен?
Ты небылицей о Рустеме,
Ты именем Рустема жизнь мою,
Как вор ночной, украл. Но будь
Ты птицей в воздухе иль рыбою в воде,
Не избежишь, хотя и в гробе
Лежать я буду, мщенья от Рустема,
Когда раздастся всюду слух
(А он раздастся скоро),
Что здесь предательски зарезан
Тобою сын Рустема и Темины».
От этих слов затрепетал
Рустем, как будто вдруг ударом грома
Пронзенный, с головы до ног.
«Что говоришь ты, сын беды? —
Воскликнул он.- Скорее отвечай:
Кто твой отец?» — «Я сын Рустема
и Темины,-
С блеснувшей гордостью на бледном
Лице сказал Зораб.-
Отец мой страж Ирана многославный;
А мать моя краса и слава Семенгама.
И ею был сюда я послан
Отыскивать отца, столь много лет
С ней разлученного. Чтоб мог
Меня Рустем признать за сына,
Я должен был ему повязку, на прощанье
Им данную Темине, показать;
И чтоб сберечь ее верней,
Не на руке, а на груди
Всегда носил я ту повязку;
Открой мне грудь — увидишь сам».
Так говорил он; от страданья
Душа рвалася из Рустема.
Дрожа как лист, одежду он раскрыл…
И там (увидел он) сидел,
Как жаба черная на белых розах,
В груди кинжал, до рукояти
В нее вонзенный, как в ножны.
Его Рустем из раны вынул;
И быстро побежала с жизнью
Струя горячей крови;
И ярким пурпуром ее
Рустемова повязка облилася.
Он побледнел, ее увидя,
И глухо прошептал,
Как будто задушенный:
«Зораб, ты сын мой… я Рустем!»
V
И долго, ужасом окамененный,
Смотрел он мутными глазами
На сына. Вдруг он дико застонал…
Так стонет тигр: в кусты залегши,
Яримый жаждой крови, ждет он,
Чтоб мимо бык из стада пробежал
Его когтям в добычу.
И вдруг его единственный тигренок,
Им в логе брошенный, шумя
В кустах, бежит: и на него,
Слепой от голода, отец в остервененье
Бросается, его когтями
На части рвет и вдруг,
Узнавши, кто так жалко
Трепещется под лапами его,
Пускает стон, какого никогда
Не издавал дотоле, стон
Разорванного сердцем тигра,-
Таков был страшный стон Рустема;
Так застонав, со всех он ног,
Как будто вдруг убитый наповал,
На сына грянулся. Всю память потеряв,
Впервые сердцем сокрушенный,
Недвижимым, окостенелым
Лежал он мертвецом. Его холодной
Рукою стиснутый, смертельно бледный,
Смертельно раненный, лежал с ним рядом
сын;
Еще его лилася кровь,
Еще приподымало грудь ему
Дыхание; он чувствовал, он видел;
Он радовался, умирая,
Что близко был отец,
Его отец, его убийца,
Которого так жадно он желал,
Так силился найти и наконец так страшно
Нашел… И он теперь (как накануне
Ему привиделось во сне)
В его объятиях лежал с любовью детской.
VI
Тем временем, не видя ничего,
В вечернем мраке оба войска
Стояли молча. Вдруг от места боевого
Дошел до них протяжный стон;
И все опять утихло;
И каждый угадал,
Что там беда великая свершилась.
Но долго заглянуть туда
Не смел никто; когда же наконец
Нашлись отважные и подойти
Дерзнули к месту роковому,
Они сперва там встретили коней,
Под деревом стоявших праздно.
Увидя, что престол Рустемов — Гром
Был пуст, они пришли в великий ужас
И опрометью в стан
Все бросились, крича: «Рустем
Убит! на Громе нет Рустема!»
Тогда нашел на войско трепет;
Как море в бурю, тяжко, глубоко
Оно заволновалось; страшный
Мятеж в нем загремел;
И шумною волною
Оно все хлынуло вперед.
Но прежде чем оно прийти успело к месту,
Достиг туда его далекий шум;
И им Рустем близ сына
От сна смертельного к смертельному
страданью
Был пробужден; и тяжко
Он застонал — но тихим словом сын
Его смирил. Последнее дыханье,
Последний свет души своей он собрал,
И на его бледнеющих устах
Чуть слышною музыкой зазвучала
Прискорбно-сладостная речь;
И тихо речь лилась,
Как теплая, слабеющая кровь,
Все медленней бежавшая из груди.
VII
«Отец, пока еще во мне
Есть жизнь, пока еще оттуда
Никто не подошел — к моим словам
Склони твой слух. О! лучшее из них,
Мое сладчайшее, мной в первый раз
Произносимое на свете слово:
Отец! произношу
В последний жизни час; им горечь смерти
Услаждена; за гордое желанье
По славе подвигов достойным
Рустемовым назваться сыном
И за надежду некогда с ним вместе
Над всею властвовать землею,
Которой сам теперь я стал подвластен,
Недорого я заплатил. О чем же,
Рустем, крушишься? О! не плачь!
Не ты, не ты меня убил;
В утробе матери на то
Я был звездами предназначен;
На то и Синд напрасно ею
Был послан, чтоб отца мне указать;
На то и ты был должен Синда ночью
Убить, чтоб уж никто не мог
Нас вовремя друг с другом познакомить.
Когда молва о гибели моей
До милой матери достигнет,
Заплачет жалобно о сыне
Без жалоб на отца она.
Ты ей пошли мои доспехи
И возврати повязку роковую,
Напрасно данную тобою ей,
А ею мне; позволь, чтоб Баруман
Назад отвел мои дружины с миром,
Они сюда пришли за мною
И без меня в сраженье не пойдут;
Не мсти Хеджиру за упорство,
С каким он, вопреки
Моим всем просьбам и угрозам,
Тебя назвать отрекся… Ах! о том
Я умолял напрасно и тебя;
Пускай вполне останутся Гудерсу
Его все восемьдесят сыновей,
Тогда как твой единственный лежать
Здесь будет мертвый; пусть владеет
Хеджир и Белым Замком;
Пускай и дева красоты,
Представшая очам моим как сон,
Гурдаферид себя отдаст Хеджиру,
Но слово данное исполнит:
Оплакать мой безвременный конец.
Мое же тело повели
Отнесть в Сабул и положить
Туда, где все положены
Мои прославленные предки;
А здесь пускай раскинут надо мною
Рустемов царственный шатер.
Так навсегда с землею я прощаюсь…
Пришел как молния; ушел как ветер…
А ты, Рустем, в последний раз теперь
На отходящее дитя свое взгляни
И прежде, чем оно утратит силу слышать,
Промолви вслух: Зораб, ты сын Рустема».
VIII
Так, умирая, говорил
Прекрасный юноша. Рустем молчал;
Напрасно силился уста
Он растворить, они загвождены
Железной судорогой были.
И молча он смотрел, как тихо гасла
Вдруг догоревшая лампада.
Так на последнюю струю
Зари вечерней смотрит путник;
Когда ж и след ее на небесах
Исчезнет, одинок в пустыне темноты
Он остается, и ему
Уж никакое на пути
Не руководствует сиянье —
Так для Рустема жизни свег
С душой Зораба гас навеки.
Тем временем и гром и шум
Дружин бегущих приближался:
Рустем в расстройстве скорби
Неистово от сына поднялся
И к войску выступил навстречу,
Окровавленный, весь в пыли,
С могильной бледностью лица,
Обезображенного горем.
Его никто в Иране столь ужасным
Не видывал… но громозвучным криком
По войску радость пробежала,
Когда пред ним Рустем, живой, явился.
Такой подъемлет крик дружина,
Увидя над собой внезапно
Свою хоругвь, спасенную из рук
Ее схватившего врага:
Она изорвана в лохмотье,