К ручью за свежею водою,
И шеями друг друга обнимали,
Как будто угадав,
Какое близкое родство меж ними было.
А между тем отец и сын
На место боя грозно шли,
Друг другу смерть в душе готовя.
VI
Они плотней стянули кушаки
И рукава до самых плеч
Могучих засучили;
Ужасно их наморщилися лица
И загорелися глаза,
И, разом бросясь друг на друга,
Как разозлившиеся тигры,
Они руками обхватились:
Два тела вдруг слились в одно,
Вокруг которого четыре
Железные руки, как змеи,
В него вдавясь, переплетались.
Как будто сплавленные крепко,
Они друг друга, грудь на грудь,
Теснили, перли, гнули, жали —
Напрасно; камень и железо
Могли бы руки их расплюснуть,
Но пошатнуть не мог ни сына
Отец, ни сын отца; дыханье
Спиралось в их груди; глаза их, кровью
Налитые, как уголья горели;
Их ноги были врыты в землю —
Но ни один не мог другого
Ни потрясти, пи наклонить,
Ни приподнять, ни сдвинуть с места;
Напрасны были их порывы,
Напрасны были их напоры.
Напрасно было их боренье,
Их трепетанье, их кипенье —
Неодолим, неколебим
Остался каждый. Наконец,
Отбросив тщетную борьбу,
Они решились испытать,
Кому кого удастся
Поднять с земли и опрокинуть.
И, разорвавшись, разом отскочили
Отец и сын и, разом снова
Сбежавшися, как крючья руки
За кушаки засунули друг другу.
И вдруг Рустем тряхнул Зораба
Так сильно, что с земли
Взорвал его на воздух; как свинец,
Всей тяжестью Зораб на грудь отца
Обрушился и повалил
Его на землю под себя.
Не зная сам, как мог он очутиться
На нем, его к земле он придавил
Коленом, выхватил кинжал
И был готов пронзить им грудь
Под ним лежавшего Рустема.
VII
Рустем, увидя над собою
Железо, возопил: «Остановись,
Что хочешь делать? Если ты
Породой знаменит, не осрамляй
Ни самого себя, ни предков
Постыдным делом: меж суровых
Родяся турков, ты не знаешь
Обычаев Ирана — знай же,
Что здесь никто, кому в борьбе
Соперника удастся одолеть,
Его не умерщвляет, но ему
Дает с собою испытать
В другой раз силу; если ж и тогда
Он победит, то властен он
И умертвить врага и дать ему пощаду.
Таков святой иранский наш обычай;
И стыд тому, кем будет он нарушен!»
Так говорил Рустем, прибегнув
(Чтоб от себя погибель отвратить)
К обману. «Я,- ответствовал Зораб,-
Не слыхивал, чтоб где такой обычай
Водился; но скажи мне, соблюдал ли
Его Рустем?» На это возразил
Рустем: «Какое дело нам
До твоего Рустема? Если ж
Ты хочешь знать, то и Рустем
Обычаю Ирана был покорен».
При этом слове опустил
Зораб кинжал и руку подал
Лежачему, чтоб он с земли поднялся.
Легко поверил он: простому сердцу
Коварство было незнакомо:
Незлобный, как младенец, был он
Великодушен, как герой;
А темная рука судьбы
Его к погибели стремила неизбежно.
Обманом спасшийся Рустем
Негодовал, что для спасенья
Был принужден обман употребить:
Поднявшися с земли, он отряхнулся
И против воли покраснел,
Взглянув на сына; а Зораб
Ему сказал с усмешкой: «Отдохни,
Moй старый богатырь; я скоро
Опять здесь буду, и тогда,
Как следует, начатое мы кончим».
Сев на коня, он поскакал
В ту сторону, где по горе
Туранское стояло строем войско;
Вдруг перед ним вскочила антилопа,-
И весело за нею он погнался,
Забыв о близком часе роковом.
К н и г а д е в я т а я
РУСТЕМ И ЗОРАБ
Третий бой
I
Рустем, избавясь от беды,
Один остался; несколько мгновений
Он был объят глубокой думой; вдруг —
Как будто что напомнилось ему —
Пошел поспешным шагом
К потоку, где его могучий Гром
Под деревом привязанный стоял.
Была недалеко оттуда
Утесистая дебрь. И много лет
Прошло с тех пор, как в этой дебри
Имел Рустем свиданье с горным духом.
В то время был он одарен
Такою непомерной силой,
Что не врагам одним, и самому
Ему она была во вред:
Его земля не выносила;
Когда он шел но каменному кряжу,
Как на песке, глубокие следы
От ног его на камнях оставались.
Так некогда с тяжелою добычей.
Отнятою у турков, он
Во мраке ночи пробирался
С трудом великим тою дебрыо:
При каждом шаге увязали
Его но щиколотку ноги в землю;
Они ее, как плуг железный, рыли.
Вдруг близ него во тьме раздался
Осиплый хохот. «Кто хохочет?» — гневно
Спросил Рустем. Глухой ответ был: «Я!»
«А ты кто?» — «Горный дух».-»Чему
смеешься?»
«Смеюсь тому, что ты, силач,
С своей не можешь сладить силой;
Она чрезмерна для тебя.
Отдай на сохраненье мне
Ее излишек; если —
Когда от лет твои расслабнут члены —
Она тебе понадобится снова,
Приди сюда и кликни — я откликнусь,
И от меня ее сполна опять
Получишь ты беспрекословно».
И духу горному Рустем
На сбереженье отдал
Излишек силы. И теперь,
Когда от лет его расслабли члены,
Пришел он в дебрь, у духа взять
Обратно вверенный залог;
Он чувствовал, что силой половинной
Ему не одолеть Зораба.
И в ярости с собой он говорил:
«Он жить не должен; им в виду
Ирана был я опозорен;
Он смел коленом стать на грудь
Упавшего к ногам его Рустема;
И им к постыдному обману
Рустем, дотоле беспорочный,
Был приневолен, чтоб спасти
Свою обруганную жизнь.
Не потерплю, не потерплю,
Чтоб на одной земле со мною
Хоть миг один мог продышать
Создатель моего позора».
II
Так думал он, вступая в глубину
Утесистой, пустынной дебри.
Там на престоле скал мохнатых
Сидел, могучий дух. И он увидел,
Что кто-то мрачный, озираясь
По сторонам, ущельем шел;
И понял дух, что путник
Искал свиданья с ним; густою мглой
Была его покрыта голова,
Как шлемом; он дохнул, и мгла
Слетела с головы; и дух
Стал видим, хмурый и туманный;
И он спросил: «К кому пришел ты?»
«К тебе,- ответствовал Рустем.-
Я узнаю тебя; ты все таков же,
Каким давно на этом месте
Со мною встретился впервые;
Не устарел, не поседел; а ты
Меня узнал ли?» Темный дух
Ответствовал: «С тррудом; ты стал
И стар и сед. Скажи ж, зачем тебя
Твои хилеющие ноги
В мою пустыню принесли?»
Рустем сказал: «Отдай обратно
Мою мне силу. Я доныне
Доволен был одним ее участком;
Теперь она нужна мне вся.
Отдай мне, дух, ее излишек,
Оставленный тебе на сохраненье».
Дух отвечал: «Рустем, навеки
Теряет силу человек,
Когда она его сама с годами
Медлительно, неудержимо
И невозвратно покидает;
Но ты свою мне силу
Во цвете лет по доброй воле
На сбереженье отдал сам —
И мной тебе она сбережена;
В груди гранита моего
Целее, чем в твоей груди,
Неизмененная, она
Лежит. Но для чего, Рустем,
На плечи дряхлые свои
Такой великий груз ты хочешь
Так поздно возложить? Остерегись,
Седой боец; ты на себя
Кладешь беду. Твое желанье
Исполнить я не отрекуся,
И если ты решился твердо
Взять от меня залог свой роковой,
Возьми, но знай: возьмешь не на благое,
А на губительное дело.
Еще не поздно; мой совет
Спасителен; прими его, Рустем:
Оставь свою в покое силу;
Ты славных дел немало совершил —
Доволен будь; страшуся я,
Что на себя своим последним делом
Ты бедствие великое накличешь
И сам своею силой
Свою погубишь силу».
III
Тем временем Зораб, с oxoты
На место боя возвратясь,
В недоумении стоял и озирался —
Рустема не было. И он не знал,
Дождаться ли его иль удалиться.
А с неба день уж начинал
Сходить, и тени становились
Длиннее. Но… Зорабов час ударил:
Зораб остался; он подумал:
«Соперник мой меня
Здесь долго утром ждал —
Я вечером его дождаться должен.
А вечер вышел не таков,
Каким его нам утро обещало,
И солнце село, в небесах
Зарю кровавую оставя.
Но где же он?..» И в этот миг
На зареве заката отразился,
Как темный метеор, огромный стан
Рустема;
Зораб невольно содрогнулся.
Как будто чародейной силой
Преображенный, чудно
Блистающий, помолоделый,
Представился очам его Рустем.