Артур помедлил и наступил на него с брезгливой гримасой.
Противно хрустнуло.
— Мило, — констатировал Альберт бесцветным голосом. — Всем сестрам по серьгам. Братец, это была просто модель.
Артур молча кивнул. Над головой его, отчетливо видимый даже в ярком электрическом свете, сиял золотой нимб.
«Ох, ни фига себе, художник!» — Маришка наконец?то поняла, что здесь все всерьез. Эта странная, дикая выходка Нордана — живого человека (человека?) — не «модели» не фантомной игрушки, стала лучшим доказательством того, что Альберт не теоретизировал.
Того, что… конец света — не сказки?!
Того, что Бог — есть ?!
Этот нимб. И неподдельная, обреченная уверенность, с которой синеглазый парень разбил хрупкое стекло. И собственная вера в то, что именно так все и будет, что именно он , вот этот самый человек одним ударом уничтожит все — небо и землю, и законы физики, и людей, и книги, и города, даже космос — в сравнении с этим померкли все события прошедших месяцев.
И собственная вера в то, что именно так все и будет, что именно он , вот этот самый человек одним ударом уничтожит все — небо и землю, и законы физики, и людей, и книги, и города, даже космос — в сравнении с этим померкли все события прошедших месяцев.
Чудеса? Сказка? Новая фантастическая жизнь? Господи, какая ерунда! Пена на воде и только.
Маришка глянула на Орнольфа, но не смогла привычно опереться на его всегдашнюю уверенность в себе. Ее не хватило на двоих — этой спокойной, заботливой силы.
— Артур сделает это, как только Тварь проявит себя, — прозвучал нежный голос Альгирдаса, — потому что мир станет слишком грязным. Омерзительно грязным. И заразным. Однако есть человек…
— Ангел, — тихо поправил Артур.
— Есть ангел, считающий себя человеком, — Альгирдас принял поправку, — который для того и был создан, чтобы стать второй опорой. Его время еще не пришло. А когда придет, он, может быть, не успеет вмешаться. Но в любом случае сейчас ему нужна наша помощь. Твоя помощь, Маринка.
Маришка обернулась к нему, только сейчас, в первый раз за полтора месяца отметив, что никто, кроме Альгирдаса не называет ее Маринкой.
— Но ты же… — она запнулась, не понимая толком, что, собственно, хочет сказать, а потом слова пришли сами, — ты останешься. Даже когда все разобьется. Ты — останешься.
— О, да, — со странной, почти благоговейной интонацией произнес Артур, и удивительным показалось то, что он может так говорить, — такая красота больше чем мир. Она вечна. Это мечта, девочка, прекрасная мечта, а мечтают не только в этом мире, и не только люди.
— И за одно то, как люди способны свою мечту исковеркать, их следовало бы поубивать к чертовой матери, — буркнул Альберт.
Маришке показалось, что в воздухе вновь повис хрустальный звон.
Как будто что?то разбилось.
Ветер осенний
Гонит облака в вышине.
Сквозь летучие клочья
Так ярок, так чист прольется
Ослепительный лунный луч. [32]
ГЛАВА 5
О чем думает человек, отправляясь на встречу с убийцей? И ладно бы просто с убийцей, то есть с тем, кто по неким этическим правилам должен вызывать страх и отвращение, но именно что должен, а вызовет или нет — это уж как сложится. Совсем другое дело, когда отправляешься на встречу с убийцей собственным. С тем, кто однажды сделал с тобой это . У него был нож, чтобы резать и рвать живую плоть, а у тебя только голос, чтобы кричать от боли.
О чем нужно думать? О чем получится думать? Что чувствовать? Кроме бесконечного удивления: почему я делаю это? Кроме тягучего недоверия: неужели это по правде?
«Какой он… маленький», — подумала Маришка.
Вот именно это. Вместо бури эмоций, вместо урагана мыслей, вместо сомнений и страхов, к которым готовилась, с которыми собиралась сражаться — одна мысль, одна легкая, недоверчивая улыбка.
Когда?то он казался ей высоким. Он вроде бы и был выше всех остальных. А может, вел себя так, что казался выше. Но это было шесть лет назад. И там был другой человек. Мальчик, волшебный и странный, и Маришка считала его красивым, с его светлыми волосами и черными глазами, узкими и длинными, как на японских картинах. Что ж, нужно было увидеть Альгирдаса, чтобы понять, какова настоящая красота.
Альгирдас. Он был сейчас с ней, на другом конце паутины. Никто не отпустил бы ее одну сюда, в логово людоеда. Достаточно было прислушаться, чтобы различить в тихом звоне натянутой нити спокойную улыбку Паука. Но Маришка не прислушивалась. Ей не было страшно. Человек, вытянувшийся поверх одеял на узкой откидной койке, не пугал и не походил на убийцу.
Ей не было страшно. Человек, вытянувшийся поверх одеял на узкой откидной койке, не пугал и не походил на убийцу. Он и правда был маленьким и очень худым, и совсем не страшным. Маришка с некоторой оторопью поняла, что жалеет его. Это, определенно, было не то, что от нее требовалось. Но ничего другого, никаких больше чувств отыскать в себе не могла.
Однако надо было спасать его… надо было, потому что сам он уже не мог себе помочь. Смирился с тем, что умрет. Вот прямо сейчас — Маришка даже вздрогнула, когда в нее волной толкнулись чужие чувства. Безнадежность и страх.
Страх.
И безнадежность.
— Я не знала, что ты так легко сдаешься, — произнесла она, по?прежнему не испытывая ничего, кроме тихой жалости, изо всех сил заставляя себя улыбнуться.
И различила на худом лице ответную улыбку.
Маришка думала, что Альгирдас помог вспомнить все. Все, что было. А оказалось, что они оба забыли, не знали, не подумали, не поняли… вот этой улыбки. Одной из тысячи, или из миллиона, или сколько там было масок у ее убийцы. Одной — настоящей.
«Олег, — проговорила Маришка про себя, по?новому (по?старому?) принимая его имя, — Олежка…»
Как бусина по ниточке, она скользнула к койке, села на край. Захотелось, как когда?то давно, коснуться его лица. Тогда у него была гладкая кожа и нежные, чуткие губы, а глаза улыбались, даже если он был серьезным. Сейчас на запавших щеках поблескивала светлая щетина, и коросточка крови запеклась на губах.
Он открыл глаза.
И Маришка соскользнула туда — в пустоту, в бездну.
В огонь.
В тепло. В солнечный свет. В летнюю ночь. Под чужие звезды, под ласковое небо… и как будто — домой, домой, в настоящий дом, далекий, неведомый, но желанный.
В горькую нежность, которую он, — Олег, Олежка, Зверь, ее Зверь — называл любовью. Он не умел любить по?другому. Ну и что? Зато другие не умели любить так, как он.
И он называл ее Маринкой. Всегда. Точно так же называл ее Паук. Хотел, чтобы она помнила, вспоминала, не забывала. Тоже — навсегда.
«Жертва должна быть добровольной», — сказал Артур.
Кто?нибудь понял, что он имел в виду? Вряд ли.
«Не пытайся обмануть его, — предупредил Орнольф, — он читает души, видит насквозь».
«Не пугайте ребенка, — холодно протянул Паук. — То, что он не такой как вы, еще не значит, что у него нет сердца».
Восприимчивость Маришки к эмоциям к тому моменту обострилась уже донельзя, и она кожей ощутила неловкость, возникшую после этих слов.
«Извини», — попросил Орнольф.
«М?да…», — пробормотал Артур.
А Альберт лишь пожал плечами и сердито спросил: «Ну что, мы делаем пробой, или рефлексируем?»
Конечно, все выбрали пробой.
Почему она думала, что влюбилась в Паука? Потому что Паук красив? Потому что Паук желанен, и невозможно не любить его, невозможно его… не хотеть? Но его совершенная, ледяная красота погасла, как гаснет звездный свет, когда восходит солнце. Огромное, яркое и теплое солнце. Ее маленькое и хрупкое, умирающее солнце. Ее любовь, с серебряными волосами, с глазами цвета крепкого кофе, с искусанными губами и трехдневной колючей щетиной.
