И первая охота Паука стала последней для великого множества людоедов, независимо от того, что именно пожирали они: плоть и кровь, или мысли и чувства.
Страшное дело, сколько оказалось среди них людей. Обычных смертных. Малефиков, как называли их христиане. Именно в христианских землях, в бывшей империи Великого Карла, свили свои гнезда самые свирепые твари — те, что носили человеческое обличье. Они привыкли к своей безнаказанности среди поклонников Белого бога, привыкли к тому, что в них не верят. Пожиратели детей и вампиры, стриги и маски жировали под рукой христианнейших правителей, почти не опасаясь охотников Гвинн Брэйрэ. Убивать их запрещалось законом. Удивительно, но так и было, человека могли казнить за покушение на убийство чудовища. И христиане соблюдали закон. А братство обычно больше сил тратило на то, чтобы уцелеть в христианских землях, чем на охоту за людоедами.
За десять часов общей охоты повсюду, куда дотянулись Гвинн Брэйрэ, низшие фейри и чудовища были уничтожены. Под конец токи силы, пробегавшие по нитям, стали совсем слабыми, потускнели. Люди вымотались, — двужильные или трехжильные, братья все?таки не были неутомимы. И Син сказал:
— Достаточно.
А потом в Ниэв Эйд, священных стенах школы, из которой ученики уже разъехались на лето по домам, охотники, жрецы и наставники устроили такую пьянку, что небо дрожало. В буквальном смысле. А как ему не дрожать, когда три тысячи бессмертных колдунов и тысяч пять неизвестного происхождения женщин пьют и гуляют, каждый по обычаям своего народа?
В тварном мире, правда, обошлось без катаклизмов. Если не считать таковыми всякого рода грозные знамения вроде комет, метеоритных дождей и солнечных затмений.
Планы братства на будущее были угрожающе радужными. Альгирдас же — повод и причина буйного веселья — с угрюмым пониманием представлял собственные перспективы. Уже ясно было, что никто не пустит его на самостоятельную охоту. Никто не пустит его даже на общую охоту. Никогда. Дело Паука сидеть в центре паутины. Вот спасибо, наставник Син… нет, с сегодняшнего дня уже просто Син. Все равно — спасибо. Чтоб тебе самому никогда на охоту не выбраться.
Всякое действие рождает противодействие.
Все равно — спасибо. Чтоб тебе самому никогда на охоту не выбраться.
Всякое действие рождает противодействие. Из этого закона исходило в своих планах братство, по этому закону действовали и враги Гвинн Брэйрэ. Словно невод тяжело тянулся из морских пучин, рыбацкий невод, сплетенный из липких нитей, и чем дальше вытягивали его из моря, тем более крупная рыба билась в ячеях.
Напуганные неожиданно возросшим могуществом братства, фейри кинулись искать защиты у своих покровителей. Те из них, кто был разумен. А на неразумных Син времени не тратил: для того чтобы справляться с ними не требуется объединенная мощь всех Гвинн Брэйрэ. И через несколько месяцев после пробы сил Паука, благородные фейри, дивные создания с серебряной кровью в жилах, начали свою охоту.
На братство, на Сина, и на Паука.
Они выбрались из своих зачарованных замков, из недоступных ни богам, ни людям укрытий, поднялись из подземных глубин, спустились с небес, вышли из темных вод. Прекрасные и безобразные, восхитительные и пугающие, но все — одинаково чудовищные. Только самые древние из Гвинн Брэйрэ, ровесники Сина, люди, родившиеся в одном с ним столетии, могли припомнить времена, когда князья фейри обращали внимание на смертных.
— Сколько веков прошло с тех пор?
— Тысячелетий, — поправлял Син. — Не так уж много, Паук. Для них — совсем немного.
Начавшуюся с князьями дивных народов затяжную войну назвали «охотой Паука». И Альгирдасу странно было теперь вспомнить о том, как недавно жалел себя и злился на Сина за то, что не пускает желтолицый хань на настоящую охоту за фейри. Теперь Альгирдас охотился каждый день, он был рядом с любым из братьев, он научился слышать и видеть каждого охотника, и Гвинн Брэйрэ стали его руками, глазами, ушами. Его оружием, его чародейством, его паутиной.
Паук оставался на Меже, в центре раскинутых над планетой тенет, и ему уже не нужна была помощь Сина. Где?то рядом постоянно находились братья?телохранители, они дежурили по четверо, и Паук успел привыкнуть к ним настолько, что вообще перестал замечать. Еще Паук успел привыкнуть к тому, что он — самое драгоценное сокровище Гвинн Брэйрэ; и к тому, что его все время хотят убить; и к тому, что его все время хотят украсть. Только не мог понять: какой смысл воровать его, ведь удержать все равно не получится.
Ах, паутина — мистическая связь между братьями, удушающая сеть, боевые нити, разящие тело врага.
— Христиане верят, что Белый бог создал солнце из паука, — как бы между прочим роняет Син.
— Еще они верят, что кто паука убьет, тому сорок грехов простится, — не отвлекаясь от пульсации нитей, парирует Альгирдас.
А в тварном мире полторы тысячи человеческих фигурок повинуются дрожи его пальцев, взмаху ресниц, движению мысли. Это не игрушки, не фигурки на игровой доске — это братья, но когда сидишь в центре паутины, долго помнить о том, что на концах твоих нитей живые люди не получается.
Забываешь.
И начинаешь играть.
— Ты когда?нибудь задумывался над целями, которые ставят перед собой охотники?
Это Орнольф, Бронзовый Молот Данов. Наставник Орнольф. Он — один из немногих, кто не смотрит на Паука так, словно пытается разобраться в собственных ощущениях. Остальные как будто все время спрашивают себя: «Это ли наш малыш? Когда же он успел так измениться?» Им невдомек, остальным, что дети растут, а юноши взрослеют. Жрецы и наставники, наверное, понимают, насколько быстрее становишься взрослым, изо дня в день двигая по нерасчерченному полю континентов живые фигурки родных братьев. Но даже наставники, даже жрецы поглядывают с удивленным ожиданием: чему еще научился Паук за несколько месяцев, дней, часов…
…уходил на Межу один человек, возвращался оттуда — уже другой.
Человек ли?
— В чем цель существования охотников Гвинн Брэйрэ?
— Уничтожить враждебных людям фейри.
— Всех?
— Нет, конечно.
Надо лишиться разума, чтобы извести все враждебные людям силы. Достаточно того, что Гвинн Брэйрэ заменяют собой благих богов, не хватало еще взять на себя обязанности богов гнева и несчастий. Неплохо было бы избавить тварный мир от войн и болезней, сделать всех без исключения людей честными и благородными, а заодно уж позаботиться о том, чтобы не происходило с ними никаких досадных случайностей, предусмотреть которые никто не в силах, кроме тех фейри, что их подстраивают. Но откуда тогда люди будут знать, что хорошо и что плохо? И не придется ли после этого самим Гвинн Брэйрэ время от времени убивать их, выполняя чужую работу?
Мудрые учат, что люди слабы и в силу слабости своей не способны на добрые дела, если не будет над ними того, кто силой толкает их к добру и свету. Мудрые все какие?то злобные, это, наверное, от ума. Они не видят всего, впрочем, вообще всего не видят и Гвинн Брэйрэ, однако братья хотя бы в состоянии удивляться противоречию: если люди так плохи, как о них говорят, каким же чудом умудряются они противостоять окружающему их злу? Ведь нет над ними никого, кто мог бы проявить силу и указать верное направление. Нет добрых богов, которым они поклоняются, а люди все равно умеют любить, умеют проявлять великодушие, прощать, и даже приносить себя в жертву ради спасения многих, как сделал это сын Белого бога. К чему клонит Орнольф?
