— А ты, Касур, думаешь, что я причиню вред своему брату, пусть даже и ставшему нечистой тварью?
Орнольф не успел ответить. Да Старший и так знал, что скажет грубый дан.
— Правильно думаешь, — мягко подтвердил он. — Будь на месте Паука кто угодно другой, братья уже спешили бы к вам, чтобы закончить дело, так или иначе. Но не в этот раз, Касур. Поразмысли, пока есть время: может быть, ты знаешь, где нам найти другого такого чародея?
— Что ты придумал? — поспешил спросить Орнольф прежде, чем Син закончил разговор. — При чем здесь кровь?
— Еще не знаю, — вздохнул Старший, — приедете, тогда посмотрим.
Оставить Хельга одного Орнольф так и не решился: днем тот был совершенно беззащитен, и хотя ни один дикий зверь не сунется к мерт… к нему, мало ли кого занесет нелегкая в выжженный изнутри курган. Пришлось самому, как живому покойнику, спать днем, чтобы к вечеру проснуться вместе с Хельгом.
Орнольф чуть не проспал. Подхватился, когда Паук уже зашевелился на своем ложе. И когда отдернулся заменявший полог плащ, Орнольф несколько мгновений ошеломленно таращился на такого же удивленного Альгирдаса. За день Хельг, и так?то худой, отощал как сама смерть, и запавшие глаза на белом лице, тени ввалившихся щек, серые губы окончательно выдавали в нем упыря.
За день Хельг, и так?то худой, отощал как сама смерть, и запавшие глаза на белом лице, тени ввалившихся щек, серые губы окончательно выдавали в нем упыря.
Очень голодного упыря.
— Ты или смельчак, или глупец, рыжий, — глухо прозвучал почти незнакомый голос, — а если я убью тебя?
— А если я тебя? — в тон ему поинтересовался Орнольф. — Есть будешь?
— Я?
— Ты.
Все?таки, Гвинн Брэйрэ — это вам не обычный человек, пусть даже и конунг, и жрец, и кто угодно. Обычный человек, став упырем, ни о чем, кроме крови, думать не может. И первые лет сто жрет кого попало, хотя бы и родственников: обычное дело, когда народ целыми семьями пропадает. А этот, гляди?ка, разговаривает еще.
Правда, когда острые зубы нетерпеливо клацнули над льющейся в чашу темной кровью, Орнольфу стало не по себе… но лишь на миг, пока Хельг не глянул исподлобья. Сейчас глаза его были светло?зелеными. И так стыдно было ему, так мучительно стыдно, что Орнольф сам устыдился себя. Кого он испугался? Это же Эйни, хоть и с клыками, хоть и мертвый уже.
— Пей давай, — пробормотал Орнольф, — Син сказал, тебе только нашу кровь пить можно.
Повторять приглашение не потребовалось.
Вернув опустевшую чашу, Альгирдас с сомнением произнес:
— Спасибо…
И ушел к выходу, затерялся в размытых ночных тенях, переползающих по стенам упокоища. Теперь Орнольф чувствовал его присутствие, как обычно чувствовал упырей. Мертвое и злое поблизости. Молчит.
Не дышит…
— Ехать надо, — сказал он, радуясь тому, что может нарушить тишину, — Син просил вернуться в Ниэв Эйд.
— Поезжай.
— Да мне?то что там делать? Син просил тебя привезти.
— Зачем?
— Не знаю, Эйни. Ты нужен Гвинн Брэйрэ, — Син так и сказал: другого такого чародея не найти. Привози, говорит, Паука сюда, посмотрим, что делать.
— Мне жаль, рыжий, — голос Альгирдаса стал мягче, — я больше не чародей.
— Как так?
— Я проклял Дигра. Сделал его бессмертным… то есть, вчера ночью я думал, что проклинаю его бессмертием. И отдал на это всю силу, что была во мне и в моей земле… еще и у богов забрал, сколько смог. Теперь — все. Убивать я могу. Даже лучше, чем раньше. А ворожить — нет.
— Ты проклял кого?! — переспросил Орнольф, устремляясь к выходу.
Альгирдаса он нашел снаружи. Тот сидел, скрестив ноги, и острым ножом аккуратно срезал свои длинные волосы. Он уже почти закончил, только на затылке осталась широкая прядь. Черные и блестящие, падая из рук, волосы оживали и ввинчивались в землю. Живой или мертвый — Старейший был плотью от плоти своей земли.
— Ты что дела…? Кого ты сказал, проклял?! Это он?! Он убил Эльне? Он был в твоем доме, заковал тебя в золото? Дигр? Жирный Пес?! Что ты делаешь, Хельг?!
Под этот изумленный вскрик последняя прядь волос выскользнула из пальцев Альгирдаса, чтобы тучей ночной мошкары растаять в воздухе.
— Уже ничего, — Паук поднял равнодушный взгляд, — осталось подровнять. А Дигр сейчас не жирный, он здорово похудел за восемь лет.
— Что он сделал? — Орнольф упал на колени рядом с ним. — Что он с тобой сделал? Проклятый Пес! Почему ты не сказал мне сразу? Вчера?
— И что же ты знаешь о нем, чего не знаю я… или не знал, пока не стал его псом?
— Эйни…
— Не называй меня так, Орнольф! Что ты знаешь о Хрольфе?
Лучше было не спорить с ним сейчас.
— Он не смог учиться в Ниэв Эйд, — неохотно заговорил дан, — их таких полно было, тех, кто не смог.
— Он не смог учиться в Ниэв Эйд, — неохотно заговорил дан, — их таких полно было, тех, кто не смог. Но Дигр, он, понимаешь ли, мог бы стать Гвинн Брэйрэ, но его выгнали. Я побил его, ну, ты тогда еще не видел, но уже здорово дрался, я помню, — улыбнувшись воспоминаниям, Орнольф продолжил не столь косноязычно: — Син потом меня спросил: за что ты побил своего брата? Я и объяснил, что тот, кто обижает калеку, скорее всего трус, а трусов бить надо. Хельг, я тебя тогда не знал, — торопливо объяснил он, — думал, ты и в самом деле калека. Син мне говорит: малыша зовут Паук, он слепой, позаботишься о нем? А я, знаешь, как будто дел других нет… Задразнят, — думаю, — нянькой. А еще думаю: пусть попробуют. И говорю: ладно. И Син мне велел Дигра к тебе ни за что не подпускать. Ну а потом, летом, я его чуть не убил, Дигра. Он такое сказал о тебе… о нас… И тогда Син мне объяснил…
Орнольф вздохнул и снова примолк. Альгирдас ждал. Вспыльчивый и резкий — сейчас он был терпелив, как деревья в его лесу, и Орнольф оценил это, только не знал, как продолжить.
— Ты странный был, — сказал он наконец, — даже в Ниэв Эйд, а уж там каких только не было, — ну, сам помнишь. Я удивлялся: мне с тобой, малолеткой, не скучно было. И подраться, и поговорить, — ты же видел все иначе, всех нас… не знаю. Син мне сказал, что нужно защищать тебя от Дигра, потому что он… потому что ты… он…
— Не надо, — поморщился Альгирдас, — теперь я знаю. — Увидел в глазах Орнольфа откровенный ужас и совсем уж непрошеную сейчас жалость и зло оскалился, показав длинные клыки: — Он тоже очень хотел знать, были ли мы с тобой любовниками! Давай, спроси, Молот Данов: что он сделал, наконец?то заполучив меня!
— Это от него ты ушел так далеко, что не мог вернуться? — тихо спросил Орнольф. — Он напугал тебя? Эйни, я буду последним, кто обвинит тебя в трусости. И спрашивать ни о чем не стану. Син запретил мне рассказывать, сказал, что нельзя, что Дигру еще жить и править, и нужно, чтобы никто не знал. Он будет далеко, а ты станешь настолько сильнее его, что обо всем можно будет просто забыть. Ох, он много чего сказал, я уж не помню, помню только, что поверил. Но, Хельг, — это же Син, мы все ему верили! И сейчас — тоже.
— Это да, — Альгирдас зарылся пальцами в неровно обстриженную шевелюру, — но ты хоть понимаешь… Если бы я знал, все было бы иначе. Я же дрался с ним, я плел паутину, ловил его, пытался поймать, а он просто выскальзывал и побеждал с такой легкостью… Потому что я делал не то! Не так! Я не был готов. И ни одна бессмертная, мудрая сволочь не сочла нужным предупредить меня, чем он может быть опасен! Поверить не могу, рыжий. Вы знали, но не сказали мне!
