Прокричал петух. Крыса вздрогнула, кинулась с кровати вниз и, стукнувшись об пол, обернулась Кызымой. Если бы сейчас Вавила мог видеть лицо своей нареченной, он бы очень серьезно отнесся к подозрениям воеводы и старшей дочери на ее счет. Это была совсем другая Кызыма. Куда делись ее степной загар и природная приветливость, куда пропала безмятежность гладкой, не тронутой морщинами кожи? Сейчас лицо княжны сморщилось, брови кустами нависли над запавшими глазками, тонкий нос загнулся крючком, а между сжавшихся в ниточку губ проглядывали длинные острые клыки.
Кызыма провела ладонью по лицу так, будто надела маску, — и снова стала хызрырской княжной, какой предстала перед царем-батюшкой с утра. И вовремя, потому что царь глубоко вздохнул и открыл глаза.
На следующий день воевода Потап внимательно присматривался к новоиспеченной царице, но ничего подозрительного в ее поведении не усмотрел.
— Показалось, наверное, — решил он. — А что в глаза людям не смотрит, так, может, воспитание такое. Кто знает их обычаи, хызрырские-то?
Да и некогда ему было хвостом за Кызымой ходить, своих забот хватало.
А вызваны были эти заботы его женой. Дело в том, что Елена Прекрасная скучала. В отцовском тереме скучать было некогда, рядом всегда затейницы сестры, мамки, няньки, есть с кем поговорить, а сейчас…
Сейчас жизнь совсем тусклой стала. Супруг целыми днями на государственной службе пропадает, служанок нет — денщики воеводины всю работу по дому справляют, а с ними не очень-то и поговоришь, в модах они не разбираются, отвечают односложно, будто не в добром доме служат, а в казарме или на плацу перед воеводой отчитываются.
— Будет сделано, государыня воеводша!
— Никак нет, государыня воеводша!
— Не обучены по-хранцузски, государыня воеводша!
Царевне такое почтение поначалу льстило, потом она начала сердиться, а потом гарканье денщиков стало доводить ее до белого каления. Она злилась, но ничего поделать не могла.
— Да вы в модах как свиньи в апельсинах разбираетесь! — кричала Елена Прекрасная, топая ногами, на что денщики хором отвечали:
— Так точно, государыня воеводша!
И Елене ничего не оставалось, как взобраться по лестнице в мезонину и, прихлебывая опротивевший чай, рассматривать фонтанарию.
— Вот так и молодость пройдет, — вздыхала Елена, — зачахну здесь аки рыбка аквариумная…
После этих слов она снова отпивала остывший чай, не замечая, как в чашку капают соленые слезы.
В такой вот тоскливый день к ней вдруг пожаловала гостья. Когда Елена Прекрасная увидела, что по лестнице поднимается мачеха, она искренне обрадовалась ее визиту.
— Здравствуй, Еленушка, — ласково поприветствовала Кызыма хозяйку мезонина.
— И ты, Кызымка, здрава будь, — радушно ответила Елена, не заметив, как сморщилась царица, услышав переделанное на местный лад имя.
Царицу бесило, когда ее так по-простому называли, но сделать она ничего не могла, даже царственный супруг не называл ее иначе чем Кызымка. Казалось бы, Усоньше какая разница, как ее в чужом обличье зовут-то, ан нет, вжилась в образ со всей ответственностью!
— Смотрю, ты все чаек попиваешь, — вкрадчивым голосом сказала она, с притворным сочувствием глядя на царевну.
— И ты, матушка, откушай со мной чайку аглицкого, — просияла Елена, но следующие слова Кызымы погасили радость.
— Смотри, царевна, — Кызыма присела рядом, но чашку с чаем, предложенную Еленой, отодвинула, — упустишь мужа. Сидишь тут и не знаешь, чем он занимается.
— Да на службе он, у батюшки, — пролепетала Елена. Она не совсем поняла, о чем толкует мачеха, но заволновалась, почувствовав смутное беспокойство. — То в думе, на совете, то дозоры проверяет да заставы пограничные иншпектирует.
— Вот и я говорю, — царица погасила злорадную улыбку, — то совет, то дозор, то охота… Не слишком ли часто он тебя одну оставляет? Ты вон, смотрю, и одета по модам хранцузским, и обычаи аглицкие аки прынцесса ихняя блюдешь. А Потап этого и не ценит! А знаешь почему?
— Почему? — Елена Прекрасная всхлипнула раз, всхлипнула другой и, наконец, не в силах сдерживаться, разрыдалась в голос.
— Ну что ты, милая, — Кызыма погладила девушку по плечу и, пользуясь тем, что Елена сейчас ни на кого, кроме себя, не способна обращать внимание, брезгливо вытерла руку о подол тяжелого, шитого золотом платья, — успокойся.
Я помогу тебе. Ну не обращает воевода на тебя внимания, ну подурнела ты, красота с лица сошла, но зачем так убиваться?
— Как подурнела?! — взвилась Елена Прекрасная, в ужасе ощупывая лицо. — Я не могла подурнеть аки крестьянка кака! Я царска дочка, Елена Прекрасная!
— Ну-у, — издеваясь, протянула великанша Усоньша Виевна, — царской дочкой ты, допустим, останешься, но вот Прекрасной вряд ли. Будут тебя называть теперь Елена Ужасная. — И мнимая мачеха, вытащив из рукава зеркальце, сунула его Елене под нос.
Царевна, не заметив, что зеркало странно выгнуто, взглянула, и окрестности огласил истошный, полный ужаса визг. Было отчего царевне завизжать, потому что глянула на нее из зеркала черная рогатая морда с жесткой щетиной вместо волос. Нос что рыло свиное, а глаза красные да злющие. Показало волшебное зеркало царевне облик Усоньши Виевны, напугав бедняжку до умопомрачения.
Когда, заслышав знакомые звуки — так Елена визжала на берегу пруда, где альбиносовая мыша ее напугала, — воевода Потап прибежал домой, ему пришлось расталкивать набившийся в сени народ. Дружинники уже сняли Елену Прекрасную с мезонины и перенесли в опочивальню.
— Еленушка! — вскричал Потап, увидев бьющуюся в припадке супругу.
Он кинулся к ней, но царица Кызыма вытолкала его за порог, убедив, что лучше нее никто не поможет справиться с истерикой.
— Не лезь, больна она сейчас, — сказала царица.
Потап озадаченно посмотрел на захлопнувшуюся перед его носом дверь, тяжело вздохнул и, выпроводив любопытных соседей, вышел на крыльцо. Он присел на ступеньку, прислушиваясь к воплям супруги. Помимо его воли неясные подозрения по поводу царской жены вспыхнули с новой силой. Потап прислушался — рыдания и визг супруги утихли, до него доносились только горькие всхлипы, которые скручивали душу воеводы в тугой узел. Он бы жизнь свою отдал только за то, чтобы его любимая женушка никогда не плакала.
А за дверями опочивальни шел такой разговор:
— Ой, матушка, что же со мной приключилось?! — стонала Елена.
Она не могла поверить, что то уродливое существо с огромным, на все лицо рылом и маленькими глазками — она сама. Раньше зеркала отражали только ее красоту.
— Сглазили тебя, — сказала Кызыма, — но ты не переживай, я сглаз-то сниму, красоту верну. Вот только заплатить за это надобно.
— Все отдам, государыня царица, — прошептала Елена Прекрасная, — только сними с меня эту порчу колдовскую!
— Да все мне без надобности, — проворковала Кызыма, довольно потирая руки, — ты мне узелок с пеплом, что собрала в хрустальном дворце, отдай. Кстати, он цел?
— Да что с ним сделается! — Царевна обрадовалась, что так дешево отделалась, вскочила с постели и, порывшись в большом сундуке, выудила из его недр узелок. — Забирай, — сказала она, даже не вспомнив, что это за пепел и как он у нее оказался.
— Ну теперь садись на постель, колдовать буду, — приказала царица, опуская узелок с прахом Кощея Бессмертного в карман.
