— Это чистка организма, — возразил Умник. — У нас, к вашему сведению, тысяча двести пятьдесят метров толстой кишки и вдвое больше тонкой. А застой каловых масс, между прочим, вызывает выброс токсинов в кровь.
— Прямой кишке от твоей статистики не легче, — проворчала средняя голова. — Начитался дурных книжек и жрешь сено аки лошадь какая. Вот выброшу всю библиотеку вместе со шкафами, может, тогда чудить перестанешь.
— А корову зря украли, — изменил тему разговора Умник.
— В приданое за царевнами целое стадо дадут! — Посчитав тему исчерпанной, он резко отвернул голову в сторону.
Как назло, летевший мимо сокол тоже внимательно смотрел в ту же сторону, и потому получил сначала удар массивным кольцом, что украшало младшую голову Змея Горыныча, а потом, вдогонку, еще и удар краем кожистого крыла. Змей даже и не заметил птицу, слишком мелок был пернатый хищник.
Сокол же, войдя в штопор, упал вниз и ведь разбился бы, если бы не угодил в расшитый петухами передник Марьи Искусницы.
Глава 3
ДИНОЗАВРА ДОИСТОРИЧЕСКАЯ, ИЛИ ШАРОВАРЫ ДОНА ПОСЕЯ ХОХЛЯТСКОГО
— Ой, птичка! — воскликнула Елена Прекрасная. Она аккуратно взяла сокола из передника сестры и, пробежавшись пальчиками по оперению, выдернула одно перо из хвоста несчастной птицы. — Какая прелесть! Это перо идеально подходит к моей новой шляпке, какую на хранцузский манер сшить собралась!
— Тебе бы только добро переводить, — проворчала Марья Искусница. — Я эти перья на стрелы пущу.
— Без меня не ощипывай, — попросила сестру Василиса Премудрая. — Я его препарирую.
— Пре… что сделаешь? — спросила Елена. Она втайне завидовала ученой сестре и старалась запоминать умные словечки, чтобы потом вставлять их в разговор. Надо сказать, что эффект получался обратный — речь Елены Прекрасной порой вообще было невозможно понять.
— Разрежу, — снисходительно пояснила Василиса.
— Зачем, Василисушка? — охнула Елена Прекрасная и, всплеснув руками, прижала ладошки к побледневшим щекам.
— Затем, что хочу посмотреть, как он устроен. Я тут аэродинамическую машину задумала, да никак не могу форму корпуса просчитать.
— Дайте сюда! — Девушки так увлеклись разговором, что не заметили, как к ним подошел воевода.
Потап забрал у Елены и птицу, и перо. Сокол с трудом открыл глаза и так благодарно посмотрел на спасителя, что тот, умиляясь собственной доброте, даже прослезился.
— Ишь что удумали, — проворчал он и с силой воткнул вырванное перо обратно в хвост.
Благодарность в глазах несчастной птицы утонула в приступе боли и погасла вместе с сознанием. Перед тем как отключиться и впасть в беспамятство, сокол успел заметить хитрую мордочку злорадствующей мыши — та выглядывала из норки прямо под ногами Потапа.
Мышка недолго злорадствовала, через мгновение в норку провалился каблук тяжелого сапога воеводы.
Потап потерял равновесие и попытался удержаться на ногах, вцепившись в подошедшего царя-батюшку. Но царь, хоть и комплекцией плотной обладал, не смог удержать богатыря — и они вместе рухнули в яму, глубокую и узкую, что осталась на месте выдранной с корнями березы. Вот ведь чудище какое — мало того что царевен напугал до истерики, еще и деревья рвет что травинки!
На поляне поднялся шум, заохали царевны, забегали дружинники, разыскивая веревку.
— Как вы там, живы?! — крикнула Василиса Премудрая, наклоняясь над краем ямы.
— Живы, — услышала она голос воеводы. — Только вот царь-батюшка подо мной оказался — боюсь, как бы не задохнулся.
— Потапушка, ты не ушибся?! — Елена Прекрасная всхлипнула и утерла набежавшие на глаза слезы.
Ласковое слово, что сорвалось с губ самой красивой царевны, согрело душу воеводы.
Ласковое слово, что сорвалось с губ самой красивой царевны, согрело душу воеводы. С того самого часа, как Потап увидел бегущих голышом царевен, он решил, что женится. Богатырь был влюблен в Елену Прекрасную давно и хотел просить ее руки, но его останавливал страх перепутать нареченную с одной из сестер. Когда царевны молчали да в одинаковую одежку обряжались, отличить их друг от друга было невозможно. А на что ему, спрашивается, всезнайка Василиса? Или того хуже — Марья Искусница, с которой и поговорить-то нельзя, лишнего слова не вымолвит, всегда серьезна, всегда в делах? А Елена Прекрасная легка, смешлива и его, Потапа, слушает открыв рот. Так вот, когда Потап увидел царевен в чем мать родила, то заметил, что Марья слишком худа, Василиса чуть полновата, а Елена стройна, как березка. И родинка повыше пупка только у нее имеется. Потап так размечтался, что очнулся от грез, лишь когда ему на голову упала веревка с привязанным на конце камнем — для груза.
— Ох, — только и смог вымолвить царь Вавила, когда их, перемазанных с головы до ног землей, вытащили наверх. — Пойдем-ка, Потапушка, сполоснемся в пруду.
Вавила даже не ворчал на воеводу. Тот ему нравился, и царь-батюшка втайне мечтал, что добудет Потап себе царство, а тогда и царевну ему в жены отдать можно будет. Царь давно заметил, что Потап на Елену заглядывается, но сейчас неровня он царской дочери, неровня!
Об этом он и хотел поговорить наедине, потому и увлек воеводу к пруду. Но поговорить им не дали — следом увязались царевны, а за ними дружинники, которым было приказано не спускать с девушек глаз. Царь вздохнул и нагнулся к воде, но тут же отшатнулся — возмущенно булькая, со дна всплыл рассерженный Водяной.
Пруд уже по самые берега наполнился водой, только на поверхности меж кувшинками да лилиями вареная рыба плавала, чему люди немало удивились. Да и берег весь будто кто перепахал сначала, а потом еще и огнем опалил.
Водяной был под стать пруду — растрепанный, ошпаренный. Копна ряски, что заменяла ему волосы, была перепутана, местами целые клоки выдраны. Один ус короче другого, а борода и вовсе — срам какой! — отсутствует. Нос Водяного повис, словно кабачок, уши тоже грустно поникли, а перепончатые лапы то и дело прикладывали ко лбу компресс — большую болотную жабу. Жаба активно протестовала против применения своей особы в медицинских целях, но тщетно — Водяной макал ее в воду и снова подносил к горящему лбу. Зеленая кожа подводного хозяина пузырилась волдырями, а лицо было облеплено пластырями из кувшинок. Толстые губы Водяного сложились в унылую линию, а глаза под лохматыми бровями имели среднее выражение между великим расстройством и не менее великим негодованием. Когда Водяной говорил, то пришлепывал распухшими губами и всхлипывал, от этого его речь была похожа на бульканье.
— Жалоба у меня на дочек твоих! — сказал Водяной, влезая на прибрежную корягу. Он долго мостился и наконец устроился удобно — руки перепончатые на огромном животе сложил да хвостом по воде плеснул.
— Чем же тебе-то они не угодили, соседушка? — вздохнул царь Вавила, предчувствуя справедливость претензий речного да озерного хозяина.
— Мыться в пруду повадились, всю рыбу распугали, будто в царском тереме бани нет! Мне покоя не дают. Из-за них невеста ушла, а я ее, между прочим, целый год у дона Посея сватал! Чай, не кикимора какая болотная, а Наяда Грецкая, к подобным шалостям непривыкшая, а девки твои такой визг подняли!
— Дон Посей… — повторила Елена Прекрасная, задумчиво сморщив лобик. — А что он на Дону посеял? И почему это Наяда получилась Грецкая, если Дон на Украине течет? Мне о том хохляцкий богатырь в красных шароварах рассказывал.
Я потом эти шаровары на батюшкины царские портки выменяла — платье хотела сшить, да Марья не дала. Отобрала! — И в голосе младшей царевны послышалась большая обида. Она на среднюю сестру глянула, личико недовольно скривила и фыркнула.
— И правильно сделала, — сказала, будто отрезала, Марья Искусница, полностью игнорируя обиды сестрицы. — Я штаны эти распорола и нашила из красного атласа и рубах дружинникам, и занавесок на весь дворец, и на паруса для ладьи еще осталось. А ты бы столько добра на одно платье спустила. Зачем тебе еще одно платье? У тебя их столько, что скоро одно на другое надевать будешь!
