А в Городище Лукоморском переполох знатный случился. Дочки царские прибежали домой голышом да с криками. И поступком этим мужское население столицы привели в великое смущение. Мамки да няньки сразу полотенцами девушек прикрыли да одеваться уволокли. И только потом, когда они, причесанные да одетые, спустились в думскую залу, царь-батюшка расспрашивать принялся, что так напугало девиц. Но царевны ничего толком ответить не могли, потому как ничего толком и не видели. Что-то громыхнуло, что-то полыхнуло, кто-то завыл страшно — и это все, чего удалось Вавиле добиться от дочерей. Чих Горыныча им громом показался, а то, что озеро вдруг паром в небо ушло, — и вовсе чудом неслыханным.
— Ума не приложу, что тут делать? — озадачился царь Вавила.
— А что гадать? На месте следы преступления искать надо, там и разберемся, что за ворог пожаловал, — предложил воевода Потап, все еще красный словно рак после увиденного.
Другие-то глаза позакрывали, как только поняли, что царевны голышом бегут, а Потап рот разинул, глаза выпучил и отвернуться совсем забыл. Вот и краснел да потел теперь, сгорая со стыда и смущаясь. И потому хотелось славному богатырю поскорее заняться делом, чтобы мысли его другое направление приняли. По чести сказать, так Василису с Марьей Потап и не заметил вовсе. У него только одна Еленушка в глазах стояла. И без того воевода потел в присутствии младшей царевны, а тут и вовсе охватила его жгучая страсть.
— Дело говоришь, Потап, — согласился царь Вавила, — трубите сбор — на берег пруда разбираться с нарушителем спокойствия отправляемся. — Вавила задумался, немного помолчал и добавил: — Ну в случае ежели супостата не окажется, так хоть определим, какого роду-племени беда та нежданная.
И царь зашагал по улице, заложив руки за спину да нахмурившись. Следом за ним Потап шаг чеканил, оставляя на земле глубокие следы. Оно и немудрено было — воевода высок да плечист, что дуб кряжистый, и весил он соответственно. И кольчуга железная, и шлем, и меч да прочее вооружение тоже тяжести добавляли.
За Потапом дружинники маршировали, построившись в две колонны, а уж за ними остальные любопытствующие. Большой интерес возник у народа, всем захотелось посмотреть на странного пугальщика. Вот и обезлюдело Городище махом. А уж за людом честным ребятня неслась с криками, смехом да визгом. И направилась вся толпа шумная к пруду, прежде тихому, незамутненному.
Разное говорили люди, разное предполагали и версии выдвигали тоже разные, порой прямо-таки взаимоисключающие.
Разное говорили люди, разное предполагали и версии выдвигали тоже разные, порой прямо-таки взаимоисключающие. Кто говорил, что будто Усоньша Виевна из царства Пекельного снова вылезла, кто-то Кощея-покойничка вспомнил — будто он ожил и начал вредительствовать, кто еще что говорил, вообще уж несуразное и не соответствующее действительности. Но все предположения были далеки от истины.
Глава 2
ХОЛОДНАЯ БАБА НАЯДА
КАК ПРЕДМЕТ СТРАСТИ
ГОРЯЧИХ ХЫЗРЫРСКИХ ПАРНЕЙ
Стоял дворец на Стеклянной горе одинокий, будто покинутый. Посмотреть на него — так казалось, что и потускнел он, и солнечные лучи в полсилы отражать стал. Будто человек в тоске ликом потемнел — так и тот дворец в хрустальном сиянии потускнел. А причиной этой тоскливой темноты стала депрессия Дворцового.
Сидел Дворцовый пригорюнившись и обхватив руками голову. Кругом пыль, да грязь, да разор знатный. И хоть положено было маленькому хозяину за порядком следить, да не мог он. И для кого теперь эту сверкающую чистоту наводить? Кто по хрустальному полу маленькими лапками будет стучать да коготками поцарапывать? И в кладовых пусто было — даже мышам поживиться нечем. Ни крошки хлеба, ни яиц, ни маслица невозможно было там найти. А уж об орехах да ягодах, о грибах да разной снеди лесной и вовсе говорить не хотелось. Давно уж кладовая даров от Лешего не видела.
К Дворцовому изредка братец его наведывался — Домовик из царского терема.
— И что ты унынию предаешься аки девица нервенная, нестабильная? — обычно вопрошал Домовик, но в ответ только ахи да охи получал вместо разумных слов. — Вернется твой змееныш до дому родного. И ничего с ним в дороге не сделается! Он у тебя парень умный да смышленый.
Тут Дворцовый оживал ненадолго и принимался взахлеб рассказывать, какой хороший его сыночка, какой ласковый, как грамоте да наукам учен, как веселью и радости предается, да еще о том, как его — родителя — чтит и любит.
Терпеливо слушал те рассказы Домовик, понимая, как туго сейчас приходится родственнику. И не перебивал, не говорил, что уже в который раз одно и то же слушает и всю биографию Горыныча наизусть выучил. Хотя и подмывало Домовика все это высказать. А чтобы депрессию с Дворцового согнать — наподдать тому пониже спины лаптем как следует. Но всякий раз удерживался, только вот захаживать все реже и реже стал. Кому ж охота по своей воле в тоску черную тягучую окунаться? Она хоть и не твоя тоска, а все одно побудешь рядом, так непременно тоской той и замараешься. И все потом не так кажется, да и не радует — и пол метен абы как, и детки царские воспитаны плохо, и мышей развелось, будь они неладны!
Сочувствовал горю Дворцового, однако, Домовик сильно, а потому, заслышав от мышей шепоток о том переполохе, что на берегу лесного пруда случился, сразу послал родственнику весточку и припасов из своей кладовой.
Заметался Дворцовый, заохал. Из угла в угол, не зная, за что в первую очередь схватиться, закидался. Но с волнением он все же справился и решил, справедливо рассудив, что сыночка его с дороги голодный прибудет, стосковавшийся по домашней родительской пище, а потому главная забота сейчас — приготовить знатный обед.
Засучил Дворцовый рукава да кашеварить принялся. Да так споро и быстро, что казалось, будто не две руки у него, а все десять. Счастливый отец и тесто на блины заводил, дабы Умнику радости доставить, и пироги тут же лепил, чтобы Старшого побаловать, и котлеты жарил — Озорника, который до них охоч был, порадовать. Еще и на кухне пыль да грязь, наросшие за время депрессии, сметать успевал. И полы тотчас же засверкали, пусть пока и в одном кухонном помещении.
И полы тотчас же засверкали, пусть пока и в одном кухонном помещении.
А Змей Горыныч уже к дому приближался, тяжело крылами взмахивая. Он устал. Устал потому, что как только на прямую линию к Лукоморью определился, так летел торопясь, не останавливался на привалы. И земли разные он посмотрел в путешествии, и с диковинками заморскими столкнулся — такими, что диву дашься, но дом родной милее ему был и ласковее. И если бы Старшому не приспичило на царских дочек взглянуть, сидел бы сейчас Горыныч в хрустальном дворце, блины бы со сметаной да пироги в три глотки уписывал и слушал радостные причитания своего папеньки Дворцового.
— День выдался интересный, хотя и оконфузились, — сказал Старшой, обращаясь к братьям. — Что притихли?
— Ладно, Старшой, не ворчи, — попросил Озорник, которого охватила совсем не детская ностальгия по дому да по котлетам папенькиным. — Дались тебе эти дочки царские! Давай лучше корову стащим. Смотри, вон — внизу — какая красавица пасется!
