— Наверное, я поправляюсь. Но это страшно. Иногда я спрашиваю себя: да хочу ли я поправиться? Стоит ли выздоровление всего того, через что мне приходится проходить? Или я должен похоронить себя в этом мозгу и забыть обо всем?
— И каков же ответ?
— Не знаю…
Билли стал спокойнее, когда они подошли к небольшому кладбищу возле школы для умственно-отсталых.
— Я прихожу сюда изредка, когда хочу в чем-то разобраться. Это печальное место.
Писатель посмотрел на небольшие надгробия, многие из которых опрокинулись и заросли травой.
— Интересно, почему на них только числа?
— Когда у человека нет ни семьи, ни друзей, — пояснил Билли, — и никто о нем не спрашивает, то после смерти все записи о нем уничтожаются. Как будто он и не жил. Правда, есть список, кто и где захоронен, — на случай, если кто-то все же объявится. Большинство умерло от лихорадки в… думаю, в 1950 году. Но есть здесь и 1909 год, и даже раньше.
Билли стал бродить среди могил.
— Прихожу сюда и сижу на насыпи — вон там, у сосен. Никто не мешает. Конечно, на кладбище грустно. Но есть и спокойствие — видите, как вон то мертвое дерево склоняется над могилой? В этом и красота, и достоинство.
Писатель кивнул, не желая прерывать Билли.
— Это кладбище задумали в форме круга. Видите, могилы идут в виде большой спирали? Потом, когда пришла лихорадка, а места уже не было, стали хоронить рядами.
— Тут еще хоронят?
— Одиноких, у кого нет семьи. Это плохо. Вам бы понравилось посетить могилу родственника и увидеть на ней только номер 41? А дальше, на насыпи, надгробия вообще кучей свалили. Вот это действительно грустно — никакого уважения к мертвым. Надгробия, которые в хорошем состоянии, поставлены людьми, нашедшими своих родственников, там и имена есть. Людям интересны истории своих семей, они хотят знать, откуда они родом. Когда они видят, что их предки лежат тут под номерами, все просто в шоке. «Это моя семья.
«Это моя семья. Она достойна большего уважения» — так они говорят. Ведь неважно, был ли человек «черной овцой», больным или еще кем-то. Грустно, что здесь мало приличных надгробий. Я проводил здесь много времени, когда мне позволяли бродить везде…
Он усмехнулся и добавил:
— Когда я мог бродить.
Писатель понял, что он специально подчеркнул слово «бродить», использованное в заголовке «Диспэч».
— Я рад, что ты можешь посмеяться над этим. Надеюсь, ты больше не поддашься им.
— Ни за что. Самое плохое позади, так мне кажется. Я понимаю, что впереди много всякого, но не думаю, что они еще что-нибудь разузнают. И я смогу легче переносить это.
Во время беседы писатель почувствовал едва уловимое изменение в лице Билли. Походка стала более стремительной, речь — более четкой. И это насмешливое отношение к заголовку статьи…
— Позволь мне спросить тебя, — сказал писатель. — Если бы ты не сказал мне раньше, что ты — Билли-Н, то мог бы обмануть меня, потому что сейчас ты говоришь как Учитель.
В глазах Билли появился блеск, он улыбнулся:
— Ведь вы не спрашиваете.
— Так кто ты?
— Учитель.
— Ах ты, сукин сын! Любишь устраивать сюрпризы!
— Так уж получается: когда я расслабляюсь, все и происходит. Нужно, чтобы внутри был покой. Вот здесь я и нашел покой. Мы разговаривали, я видел все это, пережил, вспомнил…
— Почему ты ждал, пока я тебя спрошу? Почему не сказал: «Слушай, я — Учитель»?
Миллиган пожал плечами.
— Ведь это не значит, что я заново с вами встречаюсь. Сначала с вами разговаривал Билли-Н, потом присоединился Рейджен, потом Артур — они тоже хотели что-то сказать. И вообще, согласитесь, странно вдруг посреди разговора заявить: «Эй, привет, как поживаете?», словно все это время с вами говорил не я.
Они двинулись дальше, и Учитель сказал:
— Артур и Рейджен действительно хотят помочь Билли объяснить вам, что происходило во время последнего периода «спутанного времени».
— Валяйте, рассказывайте, — заинтересовался писатель.
— Денни не собирался прыгать с обрыва. Он просто шел наверх, где цветы крупнее.
Учитель прошел вперед, показывая писателю дорогу, по которой шел Денни, и дерево, за которое он ухватился. Писатель посмотрел вниз. Если бы Денни прыгнул — наверняка разбился бы.
— У Рейджена и в мыслях не было что-то делать с теми охранниками, — сказал Учитель. — Разбитый стакан предназначался для него самого. Он знал, что Билли предали, и собирался покончить с собой.
Миллиган поднял руку, чтобы показать, что Рейджен держал острый край стакана на уровне своего горла, а всем показалось, что он угрожает им.
— Рейджен собирался перерезать себе горло и покончить со всем.
— Но зачем ты сказал доктору Колу, что поломаешь ему кости?
— На самом деле Рейджен хотел сказать: «Подходите, доктор Кол. Вы первый увидите, как я сломаю несколько костей». Я не хотел обижать этого маленького человечка.
— Не переключайся, Билли, — сказал автор. — Мне нужен Учитель. Мы должны работать, твоя история очень важна.
Билли кивнул.
— Этого я и хочу, — сказал он. — Чтобы мир узнал.
Лечение продолжалось, продолжалось и давление на администрацию клиники. Двухнедельный контракт Билли с персоналом был возобновлен. Привилегии медленно возвращались к нему. «Коламбус диспэч» продолжала печатать враждебные статьи о Миллигане.
Юристы штата в ответ на газетные статьи требовали провести слушание.
Когда Стинциано и Болл узнали, что пишется книга о Миллигане, они ввели билль 557, предусматривающий, что преступники — включая признанных невиновными по причине безумия — не имеют права иметь деньги, которые они могут получить за рассказы о своей жизни или о совершенных ими преступлениях. Слушания по этому биллю в Комитете по законотворчеству должны были начаться через два месяца.
• 4 •
К июню, несмотря на сложности в лечении, вызванные постоянными нападками в прессе, Билли оставался спокойным. Ему разрешили самостоятельно гулять по территории клиники, но не ходить в город без сопровождения. Продолжались терапевтические сеансы с доктором Колом и занятия живописью. Но и писатель, и доктор Кол согласились, что в Учителе произошли заметные изменения. Его память уже не была столь точна. Он стал таким же манипулятором, как Аллен, и таким же асоциальным, как Томми, Кевин и Филип.
Учитель рассказал писателю, что однажды, когда он работал над радиотелефоном Томми, он вдруг услышал свой громкий голос: «Эй, что это я делаю? Ведь радиовешание без лицензии незаконно». Потом, не переключаясь на Томми, он сказал: «Черт подери, а мне-то какое дело?»
Он был потрясен и обеспокоен своим новым поведением. Умом он мог поверить, что эти личности — он теперь стал говорить «личности», а не «люди» — действительно были частью его. И вдруг впервые, не переключаясь, он стал чувствовать, как они. Это было реальностью. Он становился общим знаменателем всех двадцати четырех личностей, а это делало его не Робином Гудом и не Суперменом, а вполне обычным, необщительным, нетерпеливым, манипулирующим людьми, ярким и талантливым молодым человеком.
Как и предполагал доктор Джордж Хардинг, цельный Билли Миллиган, вероятно, будет меньше суммы его составляющих.
Почти в то же время Норма Дишонг, отвечающая за процедуры Билли в первой половине дня, почувствовала, что она больше не хочет вести Миллигана. Никто из других техников-психологов не хотел заниматься его случаем. Наконец Ванда Пенкейк, новенькая на отделении интенсивной терапии, хотя и проработавшая уже десять лет в клинике, согласилась заменить Норму.
