— Ага, еще один человечек, — произнес эльф, кривя тонкие губы, — еще один маленький славненький неуклюжий человечек. За то, что ты ударил меня в спину, я убью тебя очень больно, человечек. Да, а чем ты меня ударил?
Взгляд эльфа скользнул по полу — должно быть в поисках тяжелого массивного предмета, долбанувшего его в спину и сбившего с ног. На полу ничего не было и я, воспользовавшись удивлением Меннегерна, перешел в атаку. Отвечать на его угрозы я не стал, берег дыхание. Мне казалось, что моя атака будет неотразимой, но эльф непостижимо быстро сместился в сторону и заявил:
— Медлительный человечек. Да еще и хромой. Сейчас я его убью и мы еще поиграем, дитя. Верно?
Эрствин, который отполз в угол к Лериане и в изнеможении сидел, прислонившись к ее ногам, только вздохнул, даже не делая попыток подняться — настолько он обессилел.
Я снова попытался атаковать — и снова безрезультатно, Меннегерн легко уходил. Он не парировал удары, а уклонялся, изучая, должно быть, мою манеру ведения боя. Я понял, что ему на это не потребуется много времени и по-настоящему испугался. Справиться с Меннегерном мне было явно не по силам. Я принялся атаковать, беспорядочно нанося удары, поскольку надеялся, что эльф все же устал после сегодняшних подвигов, но мой противник был быстр и подвижен. И выглядел даже, пожалуй, свежее, чем я… Однако я продолжал атаковать, уповая только на чудо. И в конце концов эльф не уклонился, а поднял клинок, парируя мой удар. Сам не знаю, каким чудом я догадался, что сейчас наши мечи наконец-то встретятся и вложил в этот удар всю силу, какую только мог. Звон, скрежет — внезапно князь, не сдержав моего удара, полетел на пол. И рухнул поблизости от скорчившихся в углу ребятишек. С неожиданной прытью Эрствин бросился к эльфу и всадил ему меч в бок. Я занес клинок, Эрствин тоже приготовился повторить свой выпад, как вдруг эльф как-то странно отскочил в сторону, вывернулся из-под наших мечей и бросился вон из комнаты…
* * *
Я довольно четко помню, как покинул замок. У самых ворот я вдруг отчего-то заволновался, что не смогу вырваться наружу… Почему? Створки были распахнуты настежь, поблизости не было ни одного живого человека, только несколько трупов — почти все болотники, застигнутые врасплох и не сумевшие отстоять ворота… Схватка уже сместилась к горящему замку, там по-прежнему в дыму раздавались вопли и звон оружия. Скорее всего, исход схватки был все еще сомнителен, но мной владела только одна мысль — б ежать… Я так заторопился, что снова попытался подняться и даже сделал два шага — собственно, я не шел, а просто перебирал ногами в падении… Но успел все же схватиться руками за массивную скобу на створке прежде, чем свалился.
Под моим весом створка еще немного повернулась в ржавой петле, издав ужасающий визг. Перебирая руками по осклизлой влажной древесине и медленно переставляя ноги, я выбрался наружу и, едва оставил опору и сделал шаг по дороге, как тут же свалился. Левая нога окончательно отказалась выдерживать вес тела…
Если бы я мог хоть немного соображать, то обязательно прихватил бы что-то вроде костыля, да просто надежную палку, на которую можно было бы опираться при ходьбе. Ну, какое-нибудь сломанное копье, или топор, что ли… Но я так спешил, в ужасе ожидая, что ворота захлопнутся передо мной, что кто-то вдруг на меня нападет… Я сам не могу сказать, чего я боялся — но накативший вдруг безотчетный страх гнал и гнал меня подальше от горящего Дашстеля… И я пополз — по мокрым вонючим стволам, втоптанным тысячами ног в болотную жижу. Эта жижа — мерзкая, вонючая полужидкая субстанция, вязкая и тягучая, выступала между досок и бревен, которые образовывали дорожный настил, мазала, пятнала меня, словно намереваясь пометить навеки, наложить несмываемое клеймо: «Ты мой, ты вечный раб памяти о болотах, вечный раб страха перед болотами, вечный, вечный, вечный…» Но я полз, стиснув зубы, размеренно перебирая окровавленными ладонями — полз.
Все, что было потом, слилось в памяти в один сплошной безликий ряд, среди невнятных серых образов которого яркими знаками выделялись отдельные редкие воспоминания. Помню, как на рассвете я обнаружил мертвого Вздоха. Я подполз к нему. У сержанта было перерезано горло, но это меня совсем не взволновало. Я мельком оглядел его вывернутые карманы — разумеется, ничего ценного там не было. Но я знал, где у Вздоха в полу нижней рубахи зашита серебряная монета и отыскал ее. Еще я позаимствовал кое-что из его одежды…
Чуть позже мне встретился местный крестьянин, выбравшийся спозаранку по каким-то своим делам. Увидев меня, он в ужасе убежал… Потом и вовсе — никаких членораздельных воспоминаний. Не помню, как я выбрался на твердую почву. Не помню, сколько часов — или дней? — я полз, когда смог встать… Самым странным во всей истории моего странствия из Болотного Края в Геву было то, что меня никто не добил. Должно быть, в этом пути мне не встретилось никого, кто счел бы, что усилия, затраченные на это, хоть как-то окупятся… Да. Не следует думать, что люди по своей природе злы и жестоки. Если злодейство не сулит прибыли — его не совершают. Равно как и доброе дело…
Словом, я выжил. Найдя какую-то нору в лесу, я отлеживался там, пока не смог снова ходить, опираясь на палку, и не привел в порядок остатки одежды — после этого я рискнул войти в первый попавшийся городишко и нанял комнату на постоялом дворе. Свой серебряный келат я потратил на то, чтобы вернуть человеческий облик, насколько это было возможно. Разумеется, со шрамами на левой половине лица уже ничего поделать было нельзя, как и предупреждал Энгер. Люди при виде меня шарахались или — кто покрепче — просто отворачивались. Но я, по крайней мере, купил себе нормальную одежду по росту. И главное — плащ. Широкий плащ с капюшоном.
В новом наряде, напоминающем одежду ученика мага, я вернулся в Ренприст. Стражу в воротах не волновало мое скрытое капюшоном лицо, как обычно, привратников интересовал только уплаченный мной медный грош. В «Очень старом солдате» я вообще не рискнул появляться — мало ли, что произошло за время моего отсутствия, вдруг кто-то уже успел возвратиться и представить дело таким образом, что предатель — я… А если еще вспомнить о моей неважной репутации, возвращение становилось очень опасным. Словом я наведался к тому попику, отцу Ренки. Он не сразу узнал меня… А когда я по его просьбе откинул капюшон, добрый священник изменился в лице. Он без всяких разговоров отдал мое барахло, и благословил на дорогу — разумеется, намек был ясен.
Словом я наведался к тому попику, отцу Ренки. Он не сразу узнал меня… А когда я по его просьбе откинул капюшон, добрый священник изменился в лице. Он без всяких разговоров отдал мое барахло, и благословил на дорогу — разумеется, намек был ясен. Теперь-то я уже знаю, как люди реагируют на мои шрамы и стараюсь без нужды не показывать их…
…И больше в моей судьбе не было ничего интересного — я вернулся в Ливду, потому что мне больше некогда было возвращаться. Я открыл меняльную лавку, потому что не знал другого мирного ремесла. Я стал прятать мое лицо, потому что оно не нравилось никому. И я стал скрывать мой Дар, потому что он не принес мне счастья…
