В дверях показался Эрствин. Зайдя со света в полутемный зал, он замер на пороге и, прищурившись, принялся осматриваться. Прекрасная мишень — и я уже не говорю, что торчать в дверях невежливо по отношению к посетителям кабака. И этот юноша собирается стать солдатом? Эх, молодость, молодость… Я помахал рукой и позвал:
— Эй, сэр Эрствин, я здесь!
Парень, увидев меня, сразу заулыбался и, махнув в ответ, заспешил в угол к моему столику. Посетители уткнулись в свои тарелки, старательно не замечая «молодого господина». Как бы там ни было, а он здесь лишний.
— Присаживайся, Эрствин, — кивнул я, — что слышно? Раздобыл что-нибудь о Семи Башнях?
— Нет, архив был заперт. Все носятся… Слышал, в городе еще кого-то убили?
— Да, слышал кое-что краем уха. Я же сегодня весь день по делам пробегал, мне некогда было. Вот сейчас только хозяин рассказал, что еще кого-то мертвым нашли. А что в Совете говорят по этому поводу?
— Как обычно, — насупившись, вздохнул мой приятель, он явно подражал кому-то постарше, — много шума, мало толка.
Все носятся… Слышал, в городе еще кого-то убили?
— Да, слышал кое-что краем уха. Я же сегодня весь день по делам пробегал, мне некогда было. Вот сейчас только хозяин рассказал, что еще кого-то мертвым нашли. А что в Совете говорят по этому поводу?
— Как обычно, — насупившись, вздохнул мой приятель, он явно подражал кому-то постарше, — много шума, мало толка. Глава Совета Лигель будет много говорить, гонять стражников по всему городу, но настоящих убийц так и не найдут.
— Это твой отец так говорит?
— Ну… — Эрствин не стал уточнять, — отец недоволен тем, что из-за этих убийств его делом никто не занимается. Только я думаю, что наш вопрос все равно никто решать не хочет. Если бы не сегодняшние убийства — нашлось бы что-то другое. Знаешь, Хромой, все здесь такое мелкое…
— Мелкое?
— Ну, понимаешь — здесь, в Ливде… В этом городе убивают за несколько медных монет, за одно ничего не значащее слово. А ведь где-то в Мире сражаются… ну, по-настоящему… Короли и принцы… Престол в Ванетинии… Решается судьба Империи, судьба Мира… Может быть как раз сейчас, в эту минуту, может быть…
К нашему столу подошла дочка Керта с подносом и принялась неторопливо расставлять перед нами посуду. Вот уж ее точно не волновали сегодняшние убийства. Эрствин смущенно покосился на хорошенькую девицу и замолчал. Та не спеша накрыла на стол, пожелала нам приятного вечера, покосилась на моего юного приятеля, тихо хихикнула и удалилась, вильнув напоследок юбками. Эрствин, которого смутило прикосновение подола веселой девицы, начал краснеть и чтобы прервать неловкое молчание я поспешил заговорить:
— Знаешь, друг мой, смерть — это всегда смерть. Бедняк, убитый за пригоршню меди, не мертвее, чем добрый рыцарь, пронзенный на поле чести копьем какого-нибудь принца. Я даже скажу так — те различия, что существовали между ними при жизни, исчезают, когда люди умирают. Разве нет? Что еще так уравнивает нас в этом Мире, как смерть?
— А служба наемника? Ты сам говорил, что Ренпристе нет сословных различий, там ценят людей не за гербы. Твои слова?
— Каюсь. Эти еретические слова произносил я.
Да… Служба наемника — и смерть… Что ж еще объединяет нас всех? Интересно обернулась наша беседа… Служба наемника и смерть…
* * *
Моя служба в отряде Торна сразу же показалась мне не в пример более веселой, чем прежняя — в Верделе. И отнеслись ко мне сразу по-дружески. В отряде это нормально. Здесь нет места личной неприязни и мелким обидам. Сегодня ты оскорбишь или обманешь парня, а завтра должен будешь доверить ему свою спину? Словом, меня встретили хорошо и сразу дали понять — я свой. Если принят в отряд — значит свой. Мне это было в диковинку, но до Гангмара приятно.
На рассвете мы выступили из Ренприста, заплатив по грошу — как все. Шли весело, мне — новичку — все наши наперебой старались выразить приязнь, кто-то сулил на первом же привале помочь пригнать получше снаряжение, кто-то — потренировать в обращении с моим мечом… Я, конечно, понимал, что это обычное дело, что солдаты стараются поскорее помочь мне освоиться, чтобы отряд и впредь был единым монолитным организмом, но, повторяю, было непривычно и приятно. Я несмело улыбался в ответ и боялся поверить своему счастью.
Не мешкая, но и не спеша особо, мы маршем пересекли добрую половину королевства и вышли к Золотой. Дальше некоторую часть пути предстояло проделать на барке.
По Золотой мы шли по течению, это было время отдыха, днем я тренировался с мечом, по вечерам слушал байки моих товарищей, вспоминавших о прежних делах . С Золотой мы свернули в какую-то небольшую речушку, теперь плыть приходилось против течения и нам время от времени приходилось садиться на весла. Но настоящими «тяготами солдатской службы» я бы это не назвал. Свой Дар я скрывал по-прежнему и теперь вообще избегал упражняться в магии — я ведь постоянно был на виду, постоянно в компании. Меня это немного смущало, но я с радостью променял магию на право быть своим в отряде.
Первое, если так можно выразиться, приключение случилось с нами уже, когда мы углубились в земли Фенады. В маленьком городишке, через который протекала наша река, местные обратились к Торну за помощью. Город, видите ли, был осажден! Осажден! У стен стали лагерем около сотни юнцов, «Гилфингвиых пасынков», как они сами себя именовали. Эти маленькие придурки — одна из самых заметных язв, поразивших Мир в последнее время. На самом деле все они трусы, по-моему, и сила их — только в нахальстве и том страхе, какой они внушают добрым бюргерам. Еще надо сказать, что здесь, в Фенаде, народ не такой боевой, как в Геве. Здешние горожане испугались своры малолетних фанатиков и обратились за помощью к нам. На переговоры отправился Торн. Потом он рассказывал, что первым делом спросил у городских, кто их сеньор. Оказалось — какой-то граф, но он в отъезде. «Когда сторожевого пса нет поблизости, бараны не способны ни на что», — так прокомментировал наш капитан положение вещей. Словом, он сговорился с городскими выборными, что за плату мы прогоним «пасынков» от их стен. Мы сгрузились с барки, вооружились и вышли к городским воротам.
У ворот переминались с ноги на ногу несколько десятков горожан — местное ополчение. Они были хорошо вооружены и преисполнены собственного достоинство — а также страха. По-моему, эти крепкие мужчины могли бы разогнать толпу юнцов и сами, не обращаясь к нам. Но… Походной колонной мы приблизились к воротам. Городские расступились перед нами. С другой стороны ворот неслись ругательства, выкрикиваемые высокими срывающимися голосками и время от времени раздавался звонкий стук — «пасынки» швыряли в ворота камнями. Идиоты.
— Оружие к бою! — скомандовал наш капитан.
Мы расступились, ломая строй, лучники наложили стрелы. Городских вообще как ветром сдуло с улицы.
— Щиты, — вполголоса напомнил нам Торн, затем зычно рявкнул, — открывай!
Створки ворот со скрипом разъехались, два-три булыжника стукнули в подставленные нами щиты, лучники сделали залп, потом другой…
— Вперед! — и мы бросились за ворота.
Нахальных юнцов стрелы не напугали, они, вереща и размахивая своими палками, побежали нам навстречу. Мы сблизились вплотную и сразу же опрокинули самых смелых бродяг — тех, что бежали первыми. Я оказался немного позади, поэтому первый обмен ударами прошел без меня, затем наша толпа рассыпалась — и мне навстречу выскочил «божий пасынок». В тот момент он мне показался крупным почти взрослым парнем. Мой противник неуклюже замахнулся увесистым колом, что-то нечленораздельно вереща. Я спокойно пригнулся — палка просвистела над моей головой — затем выпрямился и нанес ответный удар. Уже качнувшись корпусом вслед за мечом, я наконец-то разглядел, что мой противник — всего-навсего щупленький подросток, едва не свалившийся от инерции своего собственного удара. Оружие пацана было слишком тяжелым для него…
