— Борзописец, — ответил за Конрада Григ о'Раш.
До Катастрофы Конрад был московским корреспондентом какой?то немецкой газеты.
— Тогда еще ничего, — подобрела внучка. — А то крестоносцы нам не нужны. И так от них прохода нет.
И по секрету, как своим, рассказала про новое явление на Перыни. Появился мол, русский богатырь, который, как на картинке из сказок Пушкина, возит на своем коне попову дочку в белой фате и склоняет всех в крестовую веру.
И все бы ничего — тут и не таких видали, так ведь нашел он на Перыни старых знакомцев?былинников и нашептал им, что попова дочка замуж за него не пойдет, пока он всю Перынь в крестовую веру не обратит. И те по старой дружбе вроде как согласились ему помочь.
А еще привел он на Перынь варягов, а ведь был с ними договор — язычники платят откуп за свое спокойствие, и варяги в Перунов бор носа не кажут.
И как же им можно верить после этого? Вечно у этих крестововеров одно вранье на языке и кривда во всех делах.
Опять колдовать придется, чтобы им к святым капищам пути не было. А то известное дело — куда бы ни пришли крестововеры, они прежде всех дел начинают жертвенники осквернять и богов из земли выкапывать.
А хуже всех — попы и разбойники. Вроде и не хочется делать им зла, не зря же говорят — твое зло к тебе и вернется, но как быть, если ты к ним с миром, а они твоих богов в огонь. Только колдовство и спасает.
— Мы их лесом покружим — и за озера, к немцам. Последний поп три раза так ходил. Отощал, как беззубый волк. Но настырный попался. «Мне, — говорит, — это на том свете зачтется. А если вы меня убьете, то и вдвойне». Чокнутый, наверное. Кому надо его убивать? Чтобы он тут упырем бродил, детей пугал? Пускай лучше живой ходит, пока сам не помрет. Только давно что?то не приходил. Может, у немцев остался.
— У каких немцев? — спросил Конрад.
— А у тех, что за озерами живут, — ответила внучка бабы Яги, чем повергла отряд девы Жанны в сильное недоумение.
Наличие за озерами каких?то немцев было для них новостью.
— Меня надо к ним проводить. Я хочу быть у них в гости, — загорелся идеей Конрад, говоривший по?русски бегло, но неправильно.
— Да запросто, — пожала плечами внучка, и немецкий рыцарь просиял.
И если посмотреть на дело здраво, то дело тут было вовсе не в его таинственных соотечественниках. Что он, у себя в Таборе немцев не видел?
Вот внучка бабы Яги — другое дело.
Жанна наметанным глазом перехватывала взгляды, которые Конрад фон Висбаден бросал на ее ладную фигурку и лицо в веснушках, и у валькирии не было никаких сомнений — рыцарю очень даже не помешало бы приворотное зелье.
Тут дело серьезное. Тут любовь с первого взгляда.
29
Возлюби ближнего своего — так учил Сын Человеческий, и это общеизвестно.
Споры вызывает другой вопрос — кого отнести к ближним.
Кажется — что может быть бесспорнее? А ведь это как раз та самая туманная догма, которая неоднозначностью своей привлекает широкие массы людей, не искушенных в тонкостях вероучения.
Ведь если бы сказано было: «Возлюби всякого человека больше чем самого себя», — то не осталось бы свободы для маневра. И как же быть тогда крестоносцам, инквизиторам, конкистадорам, нацистам и террористам, чтобы, не отрицая слов Бога, без оглядки на него заниматься истреблением людей?
Как уничтожать врагов, еретиков, иноверцев, нехристей и недочеловеков, если вера учит любить всех людей такими, какие они есть?
Но разве она и впрямь учит этому?
Ведь догма туманна и допускает разные толкования.
Вера учит любить ближних. А еретики, иноверцы, нехристи и недочеловеки — разве они ближние?
Ближний — это тот, кто думает так же, как ты, и делает то же, что и ты. А тот, кто отошел в сторону, тот, кто живет иначе — он уже не совсем ближний. И чем дальше его образ жизни и образ мыслей отстоит от твоего — тем меньше эта самая близость.
А тех, кто не ближний — разве обязательно любить?
Те люди, которые ворвались в здание университета на Воробьевых горах с криками «Ересиархов в огонь!» и «Смерть очкарикам!» тоже наверняка слышали эту заповедь:
— Возлюби ближнего, как самого себя.
Но ведь они стремились растерзать не ближних. Какие же это ближние, если они совращают людей соблазнами диавольскими и напускают на поля чумную саранчу?
Несомненно они слышали и другую заповедь:
— Не убий!
Но тут уже и без посторонней помощи нетрудно додумать, что она означает на самом деле.
«Не убий ближнего своего», — и никак иначе!
А тех, кто не ближний — отчего же не убить.
Вот и убивали в университетских коридорах последних спецназовцев, не успевших уйти. А главным разочарованием было то, что не оказалось в здании никаких очкариков и никаких масонов.
Спецназовцы и воины Великого Востока вывели всех до последнего человека, а сами остались, как капитан, который последним покидает палубу тонущего корабля.
Самураи желтого пути прорвались на оперативный простор, положив несметное число врагов, а за ними следом вышли и многие спецназовцы.
Но не все.
Те, кого внезапный прорыв фанатиков в здание заставил отступить наверх, оказались в мышеловке.
А дачники с факелами искали по всему зданию очкариков и свирепели оттого, что не могли найти.
А тут еще словно из?под земли вырос внутри здания блаженный Василий, который, оказывается, имел претензии не только к ересиархам, но и к безбожным книгам. Книги, увы, из университетской библиотеки, кабинетов и аудиторий вынесли далеко не все.
— Еретические писания — в огонь! — выдвинул он новый лозунг и сам запалил первый костер. Прямо там, где нашел книги.
Это было все равно, что поднести спичку к сухому хворосту.
Немедленно все, у кого был под рукой хоть какой?то огонь, принялись поджигать все, что горит. Книги, бумаги, мебель, обои, занавески и так далее вплоть до одежды друг друга.
А поскольку началось все с первого этажа, те, кого занесло выше, оказались в неприятном положении. Они слишком увлеклись поисками очкариков и масонов и прозевали момент, когда огонь охватил уже весь первый этаж.
Отряд Гюрзы нашел для себя путь к отступлению, когда столкнулся наверху с командой боевиков в такой же точно камуфляжной униформе, только со стилизованной свастикой на рукаве. Перебить эту команду и переодеть куртки было делом трех минут.
Но огонь по паркету бежит быстрее, чем человек по лестнице.
О первых этажах нечего было и думать. Но ведь можно спрыгнуть и со второго этажа. Одна беда — второй уже тоже подожгли, а от него занялся третий. А прыгать с четвертого без опасения сломать шею не рисковали даже суперэлитные бойцы Гюрзы. Внизу — бесноватая толпа, и со сломанной ногой долго не проживешь — затопчут.
И они пошли через огонь.
30
Первый Заратустра, создатель веры огнепоклонников, обновивший древнюю религию персидских магов, учил, что в мире вечно противоборствуют добро и зло. И тот, кто стоит на стороне добра, будет удостоен рая, а тот, кто на стороне зла, окажется в аду.
Второй Заратустра, вызванный к жизни фантазией философа Ницше, учил, что сильный всегда побеждает слабого, и процветание наступит тогда, когда слабых больше не останется под небом.
А третий Заратустра, единый в двух лицах, служил добру и злу одновременно. Он учил, что сила и слабость — это проявления зла. Добро не нуждается ни в силе, ни в слабости, потому что добро не знает противостояний, в которых проявляется то и другое. Добро не знает вражды.
