— Не думаю, — покачал головой Царь Востока. — Он охотнее привел бы всю эту толпу в свой собственный храм. Но это мог быть Заратустра. А ему я тем более не сторож, и не несу никакой ответственности за то, что нашептали ему на ухо Ормузд и Ариман.
Кто такие Ормузд и Ариман, Гарин представлял себе смутно, но все же в памяти всплыло, что первый — это бог добра, а второй — бог зла, и оба они как?то связаны с Заратустрой — тем, настоящим, который жил в Персии задолго до нашей эры.
— А ты уверен, что он вообще существует? — спросил Гарин, имея в виду уже другого Заратустру, неуловимого, как мститель, и таинственного, как бесплотный дух.
— А я и не говорил, что он существует. Мало ли в подлунном мире персонажей, которых не существует, а они тем не менее разговаривают с людьми и вдохновляют их на подвиги. Я даже слышал версию, что мы вообще не существуем, а только чудимся друг другу — и не вижу, чем она хуже прочих.
— Я серьезно.
— Я тоже. Ведь Заратустру породил я. Это я бросил клич: «Восток наш свет! Солнце наш Бог! Заратустра наш учитель!» Но к тому, что он явился во плоти, я отношения не имею. Мои подданные думают иначе, и я не хочу их разубеждать, но на самом деле я знаю только одно. Заратустра един в двух лицах и служит добру и злу одновременно, но и добро, и зло понимает по своему.
Они говорили на ходу и прервал их звон мечей в длинном коридоре. Два самурая в белых кимоно учили юношей студенческого вида пользоваться холодным оружием. Царь Востока бросил на них быстрый взгляд и продолжил речь о Заратустре.
— На его мече стояло зиловское клеймо — буквы «ЗиЛ» в овальной окантовке. Но он приказал букву «и» сбить, и вместе с окантовкой получилось «ЗЛО». А на другой стороне клинка отчеканено слово «ДОБРО» по?русски еврейскими буквами, и тоже переделано из клейма, потому что меч делал мастер Даниил Аронович Берман.
— И что — «добро» написано с ошибкой? — спросил Гарин, сразу подметив, что инициалы мастера составляют аббревиатуру «ДАБ», а не «ДОБ».
— Не обязательно, — ответил Востоков. — «А» и «О» в идише отличаются одним штрихом, а в иврите гласные вообще не пишутся. А впрочем, это тоже легенда. Даже сам мастер говорит, что сделал много мечей и понятия не имеет, кто теперь рубит ими головы ближним.
— Кстати о головах, — сказал Гарин. — Как ты думаешь, что будет, если эти психи прорвутся в здание?
— Эти не прорвутся. Они уважают масонские таинства. Не говоря уже о том, как легко стравить их между собой. Я только что говорил с Константином, и алисоманы уже выдвигаются в первые ряды, чтобы не пустить к оцеплению демониадов.
— А это еще кто?
— Ну, если сатанисты — просто плохие парни, то демониады — очень плохие. У сатанистов действует запрет убивать иноверцев. Мученик может ненароком попасть в рай, а это нехорошо. А демониады убивают всех подряд и с большой охотой. У меня такое впечатление, что они слишком буквально восприняли учение темного Заратустры об очищении земли от греха путем истребления всех людей поголовно. Разве может быть грех без грешников?
— Интересно, а чему учит светлый Заратустра?
— Не принимай бой, если можешь победить без боя, не причиняй боль, если можешь победить без боли, не проливай кровь, если можешь победить без крови. Побеждай всегда! — отчеканил Царь Востока.
— А тебе не кажется, что у него просто раздвоение личности?
— У нас у всех раздвоение личности.
Никто не служит только добру или злу. Даже демониады. Они просто верят, что после смерти станут настоящими демонами ада и будут наслаждаться мучениями других. А для этого надо наполнить ад грешниками, и лучший метод — это совращать людей в смертный грех и убивать их в самый разгар греховного действа. В точности по Гамлету.
— А где же тут добро?
— Любой ортодокс тебе скажет, что за смертный грех наказание — смерть. И какая разница, побивать прелюбодеев камнями или казнить их ножом в горло в момент оргазма?
Востоков говорил об этом так спокойно, как будто и в том, и в другом нет ничего необычного. Но Гарин давно перестал удивляться этой манере Царя Востока.
— Если кто?то хочет умереть — я не в силах заставить его жить, — говорил он. — Если кто?то хочет страдать — я не в силах заставить его наслаждаться. Я даю защиту, но не навязываю ее.
И в полном соответствии с этим принципом любой суд на земле Великого Востока, прежде чем принять к рассмотрению дело об убийстве, с максимальным тщанием выяснял, не по доброй ли воле ушел из жизни покойный. Ибо добрая воля превыше всего — даже превыше закона.
Так говорит Заратустра.
Царь Востока умолчал о том, что многие «слова Заратустры» сочинил он сам, и в этом смысле Заратустра и вправду был двулик. А скорее — многолик, ибо никто не знал, сколько еще людей приписывают ему свои собственные изречения.
Тот же, кого называли этим именем, ни разу ни словом не возразил против ложных изречений. И осведомленные скептики спорили, что это может означать. Одни твердили, что Заратустры не существует, а другие склонялись к мысли, что ему просто все равно.
А Царь Востока ни с кем не спорил — и, возможно, благодаря этому подчинил своей власти самую большую территорию. О таких владениях Гарин или Варяг, не говоря уже обо всех остальных, могли только мечтать.
Но зачем?то он явился в Москву, в логово военной разведки, где практически не было академиков, зато крутилось много офицеров и аналитиков Аквариума. И уж конечно, переговоры с президентом Экумены были не единственной и, пожалуй, даже не главной целью Царя Востока.
Но все?таки они, как старые друзья, когда?то много недель жившие бок о бок, общались несколько часов подряд, глядя с вершины высотного здания, как накаляется обстановка вокруг университета.
— Не бойся грешников, — сказал президенту Экумены мудрый, несмотря на молодость, восточный царь. — Бойся святош. Когда придут они, здесь начнется ад.
21
Впервые со времен водочного бунта беспредел в городе выплеснулся через край и покатился по улицам подобно наводнению. Безумные толпы в черном, белом и разноцветном крушили все на своем пути, и не к кому было обращаться за справедливостью.
В мирное время за отсутствием другой власти пострадавшие от беззакония могли обращаться за помощью к мафии, и братва решала все по понятиям, потому что беспредел не нужен никому.
Это делало опустевшую Москву чем?то похожей на сицилийские города периода расцвета «Коза Ностры». Но стоило мафии ослабить контроль — и все рухнуло.
Так говорили горожане — и тут же вливались в общую толпу, потому что усидеть дома, когда город охвачен новой лихорадкой, было выше их сил.
Даже стрельба в центре города отрезвила немногих. Кремлевские автоматчики разогнали тех, кого занесло слишком близко к охраняемым объектам, были жертвы, но это только разозлило тех, кто уцелел.
Мятущиеся массы с трудом представляли, куда их вообще несет. Только у сатанистов был единый вектор. Великая Месса Академиков манила, как магнит. Удивительно было только, что в Москве оказалось так много поклонников Князя Тьмы.
Правда, с одной стороны к ним примыкали алисоманы, панки и фанаты харда, а с другой — каббалисты, оккультисты и масоны, и все они в общепринятом смысле слова сатанистами не были.
Правда, с одной стороны к ним примыкали алисоманы, панки и фанаты харда, а с другой — каббалисты, оккультисты и масоны, и все они в общепринятом смысле слова сатанистами не были. Но эти группировки прорастали друг в друга, как деревья сквозь асфальт.
