— Послушай, Бридж. Ты знаешь, что в субботу вечером я всегда смотрю матч. Давай я приеду завтра перед футболом? Волнующий? Бешеный? Грандиозный? Ух.
1:00, Совершенно одна. Целый год прошел напрасно.
5:00. Мне, черт возьми, все равно. Может, само Рождество не будет таким ужасным. Может, утром, в солнечных лучах, появятся папа с мамой, немного навеселе и после бурно проведенной ночи, со словами: «Дети, мы должны вам кое-что сказать». И я буду подружкой невесты на церемонии подтверждения старых брачных обетов.
* * *
24 декабря, воскресенье: канун Рождества
130 фунтов, порций алкоголя — 1 жалкий стакан шерри, сигарет — 2 (но без удовольствия, потому что курила в форточку), калорий — наверное, миллион, количество приятных праздничных мыслей — 0.
Полночь. Совсем запуталась: что действительно реально, а что нет? На кровати, в ногах, лежит наволочка, которую мама положила туда перед сном, прочирикав при этом: «Посмотрим, придет ли Санта Клаус?» Теперь она полна подарков. Мама с папой, которые расстались и собираются разводиться, спят в одной постели. В точности наоборот, мой брат и его подруга, которые живут вместе уже четыре года, спят в отдельных комнатах. Причина всего этого мне неясна. Единственное, что можно предположить, — они не хотят расстраивать бабулю, которая а) сумасшедшая и б) ещё не приехала. Одна только вещь связывает меня с реальным миром: я снова униженно провожу канун Рождества одна, в доме моих родителей, в односпальной кровати. Может быть, в этот самый момент папа пытается забраться на маму. Ой, ой. Нет, нет. Зачем мне в голову приходят такие мысли?
* * *
25 декабря, понедельник
131 фунт (о, боже, я превратилась в Санта Клауса, рождественский пудинг или что-то типа этого), порций алкоголя — 2 (бесспорно, это победа), сигарет — 3 (аналогично), калорий — 2657 (почти одна подливка), совершенно ненормальных рождественских подарков — 12, количество рождественских подарков, из которых можно извлечь хоть какую-то пользу, — 0, философских размышлений о непорочном зачатии — 0, лет прошедших с тех пор, как я сама была девственна, — хм-м-м.
Пошатываясь, спустилась по лестнице, надеясь, что от волос не пахнет табаком, и обнаружила, что мама и Юна обмениваются политическими взглядами, надрезая при этом брюссельскую капусту.
— О, да, я думаю, что этот, как там его, очень хорош.
— Да он хорош, ведь он все-таки разобрался с этой, как там она называется, статьей, хотя никто этого не ожидал, правда?
— Да, но, понимаешь ли, это надо было видеть. Мы запросто могли остаться с этим, как там его, кандидатом, а ведь он всегда был коммунистом. Ты знаешь, у меня проблема с копченой семгой — начинается изжога, особенно если до этого я переем шоколадного печенья. О, привет, дорогая, — воскликнула мама, заметив меня. — Та-а-ак, и что же ты собираешься надеть на Рождество.
— Вот это, — угрюмо буркнула я.
— О, не говори глупостей, Бриджит, ты не можешь быть в этом на Рождество. А перед тем, как переодеться, ты не хочешь пройти в гостиную и поздороваться с тетей Юной и дядей Джеффри? — пропела мама особенным веселым, восторженным голосом с придыханием, который означает: «Делай то, что я говорю, а иначе я суну тебе в лицо этот миксер».
— Иди-иди сюда, Бриджит! Как дела на любовном фронте? — усмехнулся Джеффри, наградил меня своими особенными объятиями, а затем побагровел и начал подтягивать штаны.
— Прекрасно.
— Так значит, у тебя до сих пор нет парня. Ф-ф-у! Что же нам с тобой делать?
— Это шоколадное печенье? — спросила бабушка, глядя на меня в упор.
— Стой спокойно, дорогая, — прошипела мама.
Господи, прошу Тебя, помоги! Я хочу домой. Я хочу снова жить, как живу. Чувствую себя так, будто я не взрослый человек, а мальчик-подросток, который всех раздражает.
— Ну, и что же ты собираешься решать с детьми, Бриджит? — поинтересовалась Юна.
— Смотрите, пенис, — сообщила бабушка, торжественно поднимая огромную упаковку «Смартис».
— Я пойду переоденусь! — не выдержала я, заискивающе улыбнулась маме, а затем бросилась в спальню, открыла окно и зажгла сигарету.
Тут я увидела голову Джеми, высунувшуюся из окна этажом ниже. Он курил. Спустя пару минут открылось окно ванной, и оттуда показалась голова с красновато-каштановой завивкой, тоже с сигаретой. Это была моя проклятая мама.
00:30. Обмен подарками превратился в кошмар. Я всегда ухитряюсь перестараться, когда визжу от восторга, получая плохие подарки, и вследствие этого из года в год получаю подарки ещё ужаснее. Например, Бекка — когда я работала в издательстве, она дарила мне с каждым годом все более уродливые щетки для одежды, рожки для обуви и заколки для волос (все в виде книжечек) — на этот раз преподнесла магнит для холодильника в виде «хлопушки», которую используют на съемках. Юна, для которой ни одно занятие по дому не может остаться не машинизированным, одарила меня набором приспособлений для закручивания разнокалиберных кухонных баночных и бутылочных крышек. А вот мама, которая дарит мне вещи, пытаясь сделать мою жизнь более похожей на её, подарила мне маленькую плитку на одного: «Достаточно поджарить мясо перед выходом на работу и положить на него кусочки овощей — и все». (Имеет ли она хоть малейшее представление о том, как трудно бывает иногда по утрам налить себе стакан воды без стона?)
— Смотрите. Это не пенис, это печенье, — передумала бабушка.
— Думаю, пришло время процеживать подливку, Пэм, — объявила Юна, выходя из кухни со сковородкой в руках. Ох, нет. Только не это. Пожалуйста, только не это.
— Не думаю, что уже пора, — откликнулась мама сквозь зубы. — Ты её помешала?
— Не учи меня, Пэм, — ответила Юна, угрожающе улыбаясь.
Ох, нет. Только не это. Пожалуйста, только не это.
— Не думаю, что уже пора, — откликнулась мама сквозь зубы. — Ты её помешала?
— Не учи меня, Пэм, — ответила Юна, угрожающе улыбаясь.
Они кружили друг перед другом, как борцы на ринге. Эта история с подливкой происходит каждый год. К счастью, на этот раз маму с Юной отвлекли: послышался страшный грохот и крики — кто-то ломился в стеклянную дверь. Хулио.
Все замерли, а Юна взвизгнула.
Хулио был небрит, а в руках сжимал бутылку шерри. Спотыкаясь, он прошел прямо к папе и выпрямился перед ним в полный рост.
— Ты спишь с моей женщиной.
— А-а-а, — ответил папа. — Счастливого Рождества, э-э-э… Могу ли я предложить вам шерри — ах да, у вас уже есть. Миндальный пирожок?
— Ты спишь, — грозно повторил Хулио, — с моей женщиной.
— О, он настоящий латиноамериканец, А-х-ха-ха, — кокетливо прокомментировала мама.
Все остальные в ужасе наблюдали эту сцену. Каждый раз, когда я раньше встречала Хулио, он был безукоризненно чист и подстрижен. Теперь он был дик, пьян, неопрятен и, откровенно говоря, полностью соответствовал тому типу мужчин, к которому я неравнодушна. Неудивительно, что мама явно была не столько смущена, сколько возбуждена.
— Хулио, какой же ты непослушный, — пропела она. О, боже. Она все ещё любит его.
— Ты спишь, — обратился к ней Хулио, — с ним.
Он сплюнул на китайский ковер и направился вверх по лестнице, а мама побежала за ним, невинно бросив через плечо:
— Папочка, пожалуйста, порежь все и проследи, чтобы все сели за стол.
