— Играть, — брякнул он с перепугу.
— Игра-ать, — медленно повторило пространство с едва уловимой заинтересованностью. — Я люблю играть.
— А..
.. ты, простите, где? И кто?
— Но мне не с кем играть, — меланхолично констатировало нечто и, прежде чем Борун успел вставить очередной бессмысленный вопрос, продолжило с нарастающим возбуждением: — Не с кем играть. Нельзя уйти. Нельзя отвлекаться. Всегда, всегда. Только я. Я самый главный. Самый! Я один, только я!
«Один, я один», — эхом отдавалось в голове Боруна, и его наконец озарило. Один! Вот кто разговаривал с ним, исповедуясь совершенным голосом во всепоглощающей страсти к самому себе и жалуясь на тоску и одиночество. Боруна охватил самый настоящий благоговейный трепет, в который отродясь не повергали его ни священные ритуалы, ни проявления магической силы. Он опасливо скользнул к кубу на шажок ближе. Тот остался недвижим. Его зеркально-гладкая поверхность ничего не отражала, не оживлялась ни единым световым бликом. Но теперь, когда Борун прозрел истину, он уже не мог воспринимать Одного как неодушевленный предмет. Один был невозмутим, собран, холоден — словом, идеален, и потому казался мертвой вещью. Но только казался, а значит, и его можно было расшевелить.
— Сыграем? — вкрадчиво спросил Борун и сделал еще один скользящий шаг.
Куб стыл в надменном ожидании. Борун потянул из-за пазухи сверток пунцовой ткани, где томились, готовые явиться на свет, искусительные предметы. Тяжело шевельнулся под манжетой запястный обруч, и длинная игла света вонзилась кубу в темную грань. Наверное, граненый камень в центре обруча вобрал в себя растворенный в воздухе свет, свел его в узкий лучик.
— Щекотно, — прозвучал тот же голос. На сей раз в нем угадывалось изумление.
С шуршанием распался сверток, заструилась освобожденная ткань, и пунцовый отблеск шелка вспыхнул на боку куба. Тот уже не выглядел черным и неподвижным, цветные блики заплясали по граням, будто гладь омута пошла рябью. Опьяняющее чувство победы подхватило Боруна. Без лишних церемоний он подошел к Одному вплотную и твердой рукой выставил на верхнюю грань три глиняные стопки. Грубые, небрежно раскрашенные, они вспухли на ней, будто прыщи. Но Один не возражал.
— Ух ты, совсем щекотно! — хихикнул ничейный голос. — Это игра? Что за игра?
— Смотри! — возгласил Борун, демонстрируя окружающей пустоте бусину, зажатую в пальцах.
Бусина прыгнула к стопкам, принялась виться вокруг них, будто сама собой. Конечно, Боруну было далеко до мастера. Движениям не хватало точности, и реквизит двигался неловко, рывками. Но Один не замечал ничего, одурманенный пляской бусины и бормотанием игрока. Устав писать кольца, зеленоватый шарик помедлил у средней посудинки, ткнулся ей в бок, и та, приподнявшись, впустила его внутрь. Пальцы у Боруна сводило с непривычки и от напряжения, но он был уверен, что все проделал правильно.
— Угадай, где шарик?
Он едва узнал собственный голос. Хриплый и вульгарный, в самый раз для мелкого бандита с рынка, никак не претендента на королевский трон. Смешно! Знаменитый на всю страну купец, один из богатейших людей в государстве, он не смел притязать на королевское достоинство. Он же — мошенник, обманом проникший в запретное место, шулер-самоучка, — выходит, может? Таким он больше годится в короли? Нескладная, видно, у этой страны судьба. Стыдная какая-то — в исторические анналы не запишешь. Вот и не будем записывать, приговорил Борун. Кто знает-то? Никто не знает!
— Я знаю! — с торжеством выкрикнул голос, и Борун вздрогнул от неожиданности. — Я знаю, знаю, знаю, я выиграл!
Странная штука: чем дальше, тем явственней голос Одного вылуплялся из панциря обезличенной идеальности — вылуплялся жалкий, тонкий, дышащий самозабвенной гордыней.
Он чем-то был знаком Боруну, раздражающе знаком, но тот слишком был занят самой большой игрой в своей жизни, чтобы ковыряться в себе.
— Которую открываем?
— Среднюю! Среднюю-среднюю-среднюю!
— Вот эту?
Борун, интригуя, указал на глиняное донышко, густо выкрашенное киноварью — будто лужица крови высохла. Палец не дрожал.
— Эту-эту! — ликовал голос. — Открывай давай!
— Точно эту?
— Обдурить меня хочешь? Открывай!
— Угадал, молодец. Хочешь еще?
— Еще. Хочу еще! Давай, давай еще! — капризно потребовал голосок. — Я угадаю. Я все знаю, я самый умный.
После третьего раза Борун, не скрывая восхищения, заявил, что столь сильного игрока ему встречать не приходилось и играть с таким просто так — прямое оскорбление. Один небрежно согласился, даже не поинтересовавшись условиями договора. Его занимала сама игра, не выигрыш. Она захватила его целиком, и он играл с самозабвением младенца. Что до проигрыша, даже мысли о нем Один, похоже, не допускал.
— Чего хочешь за выигрыш? — поинтересовался Борун для проформы, улучив паузу в потоке самовосхвалений совершенного существа.
— Хочу? Не знаю, все равно. Я самый лучший! Потом придумаю, потом, крути давай.
— А если…
— Что еще?
— Ну если вдруг выиграю я?
Звонкий смех заполнил пространство под необъятным куполом, пошел гулять многократным эхо. Казалось, все сумасшедшие дети королевства собрались здесь и заливисто хохочут в приступе торжествующей гордыни.
— Я не могу проиграть. Я самый умный. Я самый лучший, самый главный, самый…
— Ну а вдруг?
Смех оборвался.
— Ладно, — с важностью заявил Один. — Выполню твое желание.
— Любое?
— Шарик бросай! — Куб гневно почернел.
Шарик с рассчитанной медлительностью закатился под стопку. Палец коротко ткнулся в глиняный бок, и стопка опрокинулась, открывая пустоту.
— Ай-ай, как же ты так? — Борун картинно всплеснул руками.
— Не-эт? — потрясенно застонал Одно. — Ничего нет?!
— Проиграл ты, братец.
И отпрянул от куба — так бешено заходили ходуном его бока, такие яростные сполохи на них заплясали. Даже вокруг все потемнело и запахло, как перед грозой. Борун испугался, что его просто испепелят. Он вдруг осознал, всем своим вспотевшим телом, с макушки до пяток, с какой могущественной неуправляемой сущностью дерзнул вступить в игру.
— Я так не играю! — страшно загрохотало со всех сторон.
— Уговор! — пискнул Борун, глупо прикрываясь руками. — Так нечестно!
Все стихло. Только грани куба тяжело дышали, и Борун мог бы поклясться, что улавливает не обычным, а глубинным, нутряным слухом обиженное сопение.
— Уговор. Я самый честный. Я лучше всех.
— Лучше-лучше! Конечно, лучше.
— Говори желание.
Так Борун вызволил свою душу из страны мертвых избирателей. Спасение едва взволновало его. Он думал уже не о спасении, а о настоящем выигрыше — о троне. В конце концов, что он выиграл? Всего лишь жизнь! А что такое жизнь без трона теперь, когда он так близко подкрался к власти, что почти чувствовал ее неповторимую тонкую вонь? Он предложил простаку отыграться, и тот моментально заглотнул наживку.
Спасение едва взволновало его. Он думал уже не о спасении, а о настоящем выигрыше — о троне. В конце концов, что он выиграл? Всего лишь жизнь! А что такое жизнь без трона теперь, когда он так близко подкрался к власти, что почти чувствовал ее неповторимую тонкую вонь? Он предложил простаку отыграться, и тот моментально заглотнул наживку. Всемогущий Один мыслил так предсказуемо! Хотя чего еще ждать от сущности, избравшей для себя форму железного куба!
Неудивительно, что игроки ослепли и оглохли для всего прочего на свете, кроме трех скорлупок из размалеванной глины и зеленоватой каменной бусины. После, многократно возрождая в памяти те мгновения, Борун действительно не видел ничего больше. Светлое пятно, в котором стояли орудия игры или судьбы, было выхвачено из тьмы небытия, а больше ничего и не было в мире. И он искренне не понимал, в чем тут можно его винить! Он играл с кубом, и что за дело было ему до шара — непонятно как висящего в воздухе, железного шара, беспокойно пульсирующего, будто металл не успел еще остыть. Борун и глаз не поднял ни разу от игрового стола. Что ему этот шар? Ну висит себе — и пусть висит. И вообще, предупреждать надо было…
