Впрочем, сейчас предназначение не требовало от него ничего героического, разве только воды, пищи и охраны. Макар двинулся вокруг поляны, теперь уже с осознанным вниманием вглядываясь в буйство растительной жизни. Интересно, что из этого можно есть? От выбора глаза разбегались. Практически на каждом растении среди листьев, чешуй, ворсинок и прочих форм вегетации виднелись ярко окрашенные округлости, столь приятные взгляду проголодавшегося путника. Макар, конечно, предпочел бы отбивную побольше, но фрукты тоже ничего. Он нацелился на густо-желтый с малиновым бочком плод вроде банана, но с утолщением на нижнем конце. Висел плод низко, руку протяни. Макар протянул. Пальцы схватили пустоту. Макар сморгнул, ничего не понимая. Вот же он, банан проклятый, висит себе как ни в чем не бывало в паре сантиметров от руки. Он передвинул руку. Банана не было. То есть был — но опять не в горсти у голодного Макара, а между листьями. Соблазнительный и доступный. Повернутый все тем же призывно подрумяненным боком. Макар заскрежетал зубами и погрузил обе руки в зелень. Его закоротило. Под хохот Алёны и недоуменное квохтанье черта, окруженный плодами всех мастей, он снова и снова стискивал пальцы в кулак, охотясь за тем, единственным.
Банан сдался первым. В промежутке между двумя Макаровыми бросками он с недовольным писком соскользнул с ветки, промелькнул между листьями и, совершив немыслимый кульбит, вонзился в землю узким концом. Утолщение, оказавшееся вверху, чмокнуло и приоткрылось. Трудно было сказать, что отверзлось перед Макаром, глаз или рот. Что бы это ни было, выражение оно имело самое недовольное. Желтое туловище почмокало губами — или, может быть, веками — и принялось энергично извиваться. Несколько движений — и все оно ушло в землю, только рыхлый холмик остался. А Макар остался стоять, глазея на кучку земли под ногами. Алёна хлопнула его по плечу:
— Ну что, добытчик, удрала твоя добыча? Нарвал бы лучше фруктов, что ли. Они хотя бы не уползут.
— Сама бы нарвала, — проговорил Макар и медленно перевел взгляд на пустую ладонь.
— Так я и нарвала, — с неожиданным дружелюбием откликнулась девица. — Во, гляди, какая дынька!
И предъявила нечто голубовато-зеленое, округлое, с выростами вроде юбочки.
— Это скорее патиссон. Только малость волосатый.
— Какая разница! Он висел, я сорвала. Пахнет вкусно, понюхай.
Макар наклонился к подозрительно спокойному плоду, принюхался.
— Ну не знаю. Приятно, но не едой. На духи похоже.
Алёна выразительно фыркнула:
— А ты чего хотел? Сала с чесноком?
— Ага… Стой!
Макар прижал ухо к шероховатому боку.
— Там внутри треск какой-то.
— Там внутри треск какой-то. Возня…
— Сам ты… Возишься и трещишь! Ну что там еще?
Алёна поднесла добычу к уху, и недовольное выражение сменилось озадаченным.
— Нож есть у тебя? — спросила она чуть дрогнувшим голосом, и Макар в который раз подивился ее решительности. — Доставай, посмотрим. Ой!
Плод, мирно лежавший у девушки в ладонях, вдруг подпрыгнул, будто понял, что ему грозит, и сам собой развалился на четвертинки. Были они мясистые, губчатые, а в середине открылось чашеобразной углубление, полное пыльцы. Оттуда, из пушистой шевелящейся массы, одна за другой стали выныривать полупрозрачные фигурки с мельтешащими за спиной крылышками. Крылышки были не бабочкины и не стрекозиные, больше всего они напоминали радужные крылья колибри, едва различимые из-за бешеной скорости взмахов. Трещали они до крайности раздраженно. Две, три… Еще две! Создания суматошно перемещались вверх-вниз над рыхлой сердцевиной плода. Наконец оттуда выплыла последняя, сонно потягиваясь. Остальные окружили ее, и вся стайка, напоследок пугнув сначала Алёну, а затем и Макара дружным броском в лицо, поднялась выше и стремительно унеслась в чащу.
Алёна прочистила горло.
— Не знала, что у фей такие короткие ноги…
— Что это было?
— Просто до смешного короткие. И еще, кажется, кривые.
— Нет, я имею в виду, что это было на самом деле, — допытывался Макар.
Алёна аккуратно опустила покинутый плод на землю. Разогнувшись, взяла Макара за руку и крепко стиснула. Лицо у нее стало белым, глаза дикими.
— Я это чуть не съела.
— Ты ведь не знала!
— Видишь ли, я собиралась это съесть.
Макар, не зная, что делать, неловко погладил ее по плечу. Плечо, шея, лицо, губы — все было совсем рядом, и некто решительный, лихой и самоуверенный, живший, оказывается, у Макара глубоко внутри, четко выдохнул: «Давай, целуй ее». Этот некто не чувствовал голода и не ведал страха. И был, конечно, прав. Но Макар совсем его не знал, а мама в раннем детстве научила его не разговаривать с незнакомцами. Поэтому вместо единственно правильного и такого естественного поступка он еще раз по-товарищески погладил Алёну по плечу и отступил. Теперь он вновь видел не линию щеки и губы, а все Алёнино лицо целиком — уже не белое, а почему-то красное до самых волос, с золотистыми бровями, недовольно сведенными.
— Черт опять чего-то добыл, — проговорила она, глядя мимо Макара в середину поляны.
Он обернулся. Их верный слуга и товарищ возбужденно скакал над порядочной грудой плодов всех форм и расцветок. Бестолковые хозяева, не глядя друг на друга, направились к месту пира.
— Молодец, — похвалила Алёна, усаживаясь в траву.
Обезьянья морда крылатого существа растянулась в улыбке, обнажившей полный ряд зубов. Зубов было много, все больше клыки. Макар невольно поежился.
— Не бойся, — бросила Алёна, будто прочитав его мысли. — Видишь, он хороший, кормит нас.
— Ага, вот откормит как следует и… Погляди, какие у него зубы.
— Какие?
— Плотоядные. Как он будет весь этот силос жрать?
Макар тем не менее сел и воззрился на гору подношений. Присмотрев самый безобидный с виду фрукт, он крепко схватил его и, помедлив самую малость, решительно откусил.
Дальнейшее живо возродило в памяти Макара раннее детство, когда он в первый и последний раз в жизни отведал бабушкино фирменное блюдо из острого перца, слегка разбавленного фаршем и баклажанами, которое та именовала мусахаем.
Мусахай, помнится, обладал порабощающим душу ароматом и свойством прожигать насквозь танковую броню, сложенную вдвое. То, во что Макар вгрызся сейчас, благоухало не чесноком, а чем-то вроде ванили, но с легкостью могло бы вступить в те же реакции с танковой броней. Сначала Макар просто сидел, выкатив язык и глаза. Потом завыл и повалился в траву. Черт, будь он неладен, по-бабьи всплеснул лапищами, метнулся к пострадавшему… Вновь от него… Наконец сообразив, что надо делать, припал к земле посреди поляны. Сквозь потоки слез Макар различил, как он охлопывает землю ладонями, что-то бормоча. И вдруг из-под разошедшихся ладоней показался хрустальный росток родника. Вода растеклась лужицей, нащупала уклон и уверенно побежала сначала струйкой, потом ручейком. Макар подкатился к воде, зачерпнул горсть и метнул в опаленную пасть. Черт умильно наблюдал, как он пьет, отфыркиваясь, что твоя лошадь.
Когда Макар отвалился от ручья, зверь уже очистил надкушенный им плод и подал на ладони, преданно заглядывая в глаза. Макар предпочел бы не рисковать, но как было его обидеть? Под едкой коркой оказалась прохладная сладковатая мякоть, тающая во рту.
