— Как думаешь, они все умерли? — с деланой бодростью спросила Алёна.
— А тела где?
— Нейтронная бомба, какое-нибудь излучение…
— Может, спешно уехали?
— Непохоже. Здесь такой порядок. И на улицах, везде. При эвакуации такого не бывает.
Они пугали друг друга, пока хватало выдумки и знания фантастики. Пространственно-временной мешок… Многомиллионный зомбятник, который явит свое истинное лицо сразу после заката… Громадная иллюзия, воздействующая на все органы чувств сразу… Или они немного разошлись во времени с городом и его обитателями, отстали или опередили его — на час, на минуту, неважно? Наверное, следовало бежать без оглядки, но тишина и безлюдье колдовского места усыпляли нормальный страх неизвестности. В этой светлой комнате без окон и ламп возможные опасности казались сказками или снами, а время замерло в тихой заводи, забыв свое главное дело — плыть от беды к беде.
Они очень, очень устали бояться.
По-крупному странный, в мелочах их временный приют казался вполне нормальным. Алёна, подойдя к низкому столику в уютном уголке, провела пальцем по стеклянной столешнице (ни следа пыли), подняла газету. «МК-бульвар» — значилось в шапке псевдоготическим шрифтом и с лишней закорюкой на конце.
— Здесь дата.
— Какая? — после паузы поинтересовался Макар.
Он успел открыть снятый с полки энциклопедический словарь, и теперь его было трудно удивить.
— Пять тысяч двести сороковой год от Божьего Плача. Четвертого месяца, двадцать пятого дня. И передовица: «Наша любимая звезда Галла вновь шокировала столичный бомонд, появившись на презентации своей автобиографии с двадцатитрехлетним новым избранником. Вступит ли певица в седьмой брак?».
Вступит ли певица в седьмой брак?»…
— Все как у нас, — философски заметил Макар. — Зря Боженька слезы проливал.
— От чего они считают, от Всемирного потопа, что ли?
— Мало ли что можно Божьим Плачем назвать! Падение астероидов, война какая-нибудь пакостная… Скажи лучше, эрудитка, в каком году был создан первый комикс?
Алёна неохотно оторвалась от светских сплетен.
— Понятия не имею. Это, наверное, «Супермен», да? Еще до Второй мировой.
Макар потряс томом словаря:
— В пять тысяч двести втором. В скобках комментарий: «Одна тысяча восемьсот семьдесят второй по старому английскому стилю». И никакой не «Супермен», а «Ночная Моль». Кстати о Второй мировой…
Он увлеченно зашуршал страницами.
— Ага, вот. «Вторая мировая война, основными участниками которой стали Англия и Китай, вступившие в военное противостояние из-за споров о протекторате над объединенными территориями Индии и Мусульманского королевства Непал»…
— Две тысячи одиннадцатый, — объявила Алёна.
— Что?
— Нынешний год. По старому английскому стилю. Кажется, у твоих любимых фантастов это называется параллельной реальностью?
— А что, нормальная реальность, — посуровел Макар.
— Так или не так, но что-то в мире пошло по другому пути. Вон какая у них тут техника! У нас такой нет. Ты же понимаешь, это нас дом спас, когда мы наружу выскочили. Вырастил подпорку под ноги, чтобы мы не сверзились. Комфорт, чистота. Двери по заказу. Город просто роскошный!
— И ни одного дерева.
— Мегаполис же, — удивилась Алёна.
— Вот то-то и оно. Не верю я в мегаполисное светлое будущее.
— А во что веришь?
— Не знаю. Правда, уже и не знаю теперь. Маленький совсем был — знал. А сейчас…
Алёна пожала плечами:
— Ну, брат… Нельзя же назад в колхозы. Я вот комфорт люблю.
— Да я не об этом.
Она нащупала его ладонь.
— Я понимаю.
Держась за руки, как дети в музее, они в молчании двинулись вдоль стены, увешанной картинами. На картинах — ма?стерских даже на Алёнин весьма просвещенный взгляд — в детски-радостных красках являлся сказочный мир. Дворцы с тонконогими портиками, стены со сторожевыми башнями, алые и зеленые полотнища атласа, вывешенные для плезиру на балконах и реющие над переулками, будто благословения добрых фей. Богачи здесь были незлыми, важными и немного смешными, бедняки — крепкими, опрятными и вполне довольными бедняцкой своей жизнью. Были и маги в хрестоматийных черных мантиях со знаками зодиака, и красавицы в белейшем исподнем, сквозящем в разрезах парчовых роб. Над шпилями и башнями носились в упряжи, распугивая голубей, волосатые атлеты с нетопырьими крыльями. Макар отлично знал, как выглядят эти существа, как они чешутся, воняют, рыгают и неодобрительно косятся, если ездок бестолков. Он сам проделал немалый путь в повозке одного из них. «Чертокрылы над чистыми кварталами», прочел он мелкие буковки на раме, аккурат под подписью на полотне: «Теофил Иванов».
Алёна застыла у соседней картины. Называлась она «Окрестности Ничьей рощи» и до того точно изображала округлый холм с непотревоженной зеленой макушкой и сбегающие с его склонов сады, полускрывшие королевскую резиденцию, цеховые дворцы и прочие официальные постройки, что ей, видевшей все это собственными глазами, никакая подпись и не требовалась.
У коллективного портрета «Членов Совета магов» они с Макаром встретились. Тринадцать лиц — мужских и женских, молодых и зрелых, красивых и не слишком, но неизменно аристократичных, — среди которых выделялось одно. Простое, с узкой бородой, старческое лицо, усталое и мудрое без двойного дна, без подтекста, оно смотрело на них со стены с живой и неподдельной доброжелательностью. На черном облачении старика не было золотых знаков, отчего оно казалось рясой монаха-нестяжателя. К такому человеку льнут взрослые, младенцы и собаки, умники и дурачки, и все ищут ласки, совета и защиты. Макар поспорил бы на что угодно, что старый маг просто неспособен гнаться за кем бы то ни было, чтобы сгноить в тюрьме или казнить на городской площади. Он исподволь посмотрел на Алёну, но она хмурилась, кусала губы, и вид у нее был упрямый, как у малого ребенка. И он смолчал, позволил утащить себя к следующему шедевру.
Полотно оказалось концептуальное. Огромное полусферическое здание ершилось шпилями, башенками, надстройками и скульптурами, отбрасывало тень, тоже огромную, но почему-то лысую как коленка. Тень стояла за зданием, словно его двойник, а не лежала на земле. Да и не было на картине никакой земли. Здание и тень были нигде, в пустоте без верха и низа, земли и неба, и такого пустого, «никакого» цвета, что и цветом-то его называть язык не поворачивался. И только между реальностью и ее тенью, на самой границе золотого свечения стен и неправдоподобной черноты небытия вдруг являлись и воздух, и краски. Там рос цветок, самый обычный, похожий на тюльпан. Совершенный в своей простоте. Он словно вобрал в себя все цвета и обличья мира, а может, сам рос как целый мир, как его обещание.
— Дом вердиктов, — шепнула Алёна. — Но почему…
— «Дом равновесия — тюрьма Порядка и Хаоса», — прочел Макар. — Про вердикты ничего не сказано.
— Странно… Это вообще-то главное строение в столице. Там Тринадцатый со товарищи заседает.
— Тот, что с портрета?
— Он самый. Который на нас охотится.
Макар не выдержал:
— Да не охотится он на нас, Алёнка…
Но она не дослушала. Перевела взгляд на следующую картину и ахнула.
То был парадный портрет странного уродца. В роскошном интерьере стояло, подбоченясь, кривенькое существо с тельцем почти человечьим, если не считать кожистых, в отвратительных складках, крыльев, и с облезлой мордочкой, в которой одновременно угадывалось нечто от хорька, гончей и узкомордого крокодила. На мордочке, выписанной фотографически-тщательно, во всех мерзких подробностях старческих бородавок, слоящихся чешуй и вытертой шерсти, горели желтые глаза — две звезды чужой и безусловно враждебной галактики. Существо хотелось назвать тварью — только тварью, никак иначе! — сплюнуть и отвернуться.
