— Кстати, у тебя моя зажигалка, — напомнил Гешко.
— Я оставил твою зажигалку в казино… Ладно, народ не верит. Но при чем здесь Сгусток?
— Значит, вы знаете и про Сгусток, — минорно промурлыкал Чадов. — Ну что же, раз знаете, то должны понимать: каждый получает по своей вере. И если народ верит, что наша музыка всегда будет на вторых ролях, если почти все считают, что на нашей сцене властвуют одни бездарности, то так и должно быть. А Блуждающий Сгусток — всего лишь инструмент.
— Каждый народ сам творит свою эстраду, — подобострастно подтвердил Гешко.
— Мы говорим о разных вещах! — сжал кулаки я. — Пусть народ считает наших музыкантов пригодными лишь для кабаков! Но вы же знаете, что читатели «Независимого Творчества» отчаянно завидуют талантам и неосознанно посылают Блуждающему Сгустку приказы об их умерщвлении!
— Чувство зависти — не наша епархия, — равнодушно пожал плечами Чадов.
— Значит, вы будете стоять и смотреть, как мысли завистников уничтожат ребят из «Обломков»? Что хоть с ними должно случиться? — с невинным видом хрюкнул Свин.
Хитрость не сработала. Эсэсовцы лишь издевательски усмехнулись. Я развернулся на каблуках и пошел прочь, надеясь, что верно угадал направление к столовой.
— Не держите зла, — крикнул вслед нам Чадов, — но, надеюсь, вы с пониманием отнесетесь к тому, что мы сообщим о вашем местопребывании руководству Службы! Работа есть работа!
— А дерьмо есть дерьмо, — сплюнул Свин и потрусил за мною следом.
Нам пришлось дать приличный круг, чтобы прийти к столовой. Учитывая погоду, занятие это можно было классифицировать как крайне неприятное. Но очень уж хотелось красиво уйти от эсэсовцев — и мы сделали это.
Столовая находилась рядом с высоченным старым тополем. В больших стеклянных окнах стояли кадки с фикусами. Фикусы были засохшими, листья — в дырках. В кадках лежало множество окурков.
Прежде чем войти, Свин решил провести небольшое совещание.
— Итак, что мы собираемся делать?
— Надо нейтрализовать возможный источник атаки на группу.
— Это — теория. А что на практике?
— Может, дадим ей по голове? — банально предложил я. После всего увиденного в Приморске, меня стало тянуть к насилию.
— Силовые методы не решают проблему, а лишь усугубляют ее, — недовольно хрюкнул Свин. — Надо проявить изобретательность.
— Вот и проявляй, — пожал плечами я.
— А как же демократия?
Я недоуменно посмотрел на своего старшего офицера.
— Насмотрелся я на этот тоталитаризм и захотелось чего-то свеженького. Давай принимать коллективное решение! — пояснил Свин и, заметив мой удивленный взгляд, добавил: — Новое мышление, понимаешь…
— Против нового мышления не попрешь.
Ладно, давай думать. Чем может быть опасна Римма?
Свин подфутболил упавший каштан так, чтобы тот попал в большую лужу и поднял в ней девятый вал локального значения.
— Она может написать заметку на сайт. Ее прочтут тысячи людей…
— …которые ненавидят отечественные рок-группы и завидуют их возможному успеху. Поэтому они неосознанно пошлют отрицательные импульсы Блуждающему Сгустку.
— Верно. Отсюда у нас два варианта. Номер один: сделать так, чтобы барышня не смогла написать заметку.
— Значит, все-таки по голове? — с надеждой произнес я.
Свин отрицательно повертел рылом из стороны в сторону и в раздражении топнул копытом об асфальт.
— Если ты ударишь ее слишком сильно, испортишь себе карму. Она и так у тебя не фонтан.
— Спасибо, что позаботился.
— Пожалуйста. Если ударишь слишком слабо, она может очухаться и послать свою заметку. Можно, конечно, ее связать, разбить ноутбук и телефон и продержать в таком состоянии два дня. Но завтра утром мы улетаем. И если народ увидит связанную Римму, придется многое объяснять. А род наших занятий не предполагает объяснения с народом…
— Ладно, — вздохнул я, — переходим к рассмотрению второго варианта.
— Второй вариант заключается в том, чтобы Римма не захотела писать свою заметку.
— То есть нам предстоит переубедить ее?
— Абсолютно верно.
Я тяжело вздохнул. Переубеждать кого-то — самое тяжелое занятие на свете. Ведь каждый человек — единственная и неповторимая вселенная, каких больше нет. И пусть эта вселенная населена одними мрачными злобными тараканами — все равно она заслуживает право на существование и практикует, вдобавок, более-менее активную самозащиту. Поэтому с изначальных времен бытовала следующая истина — легче снести голову оппонента с плеч, чем вложить в эту самую голову свои идеи. Тем не менее мы со Свином знали более миролюбивые, хотя и более энергоемкие способы.
— У тебя есть предложения, чем можно заинтересовать Римму?
— На месте разберемся, — посмотрел на меня снизу вверх Свин. — Сам знаешь, творчество — вещь спонтанная и проявляется только при непосредственном контакте с объектом.
— Ладно, пошли…
Холл столовой приветствовал наше появление гулким эхом. Везде валялись перевернутые столы и стулья, лишенные чьей-то безжалостной рукой ножек и поролоновой обивки. На стене висел медный барельеф, изображавший радостных пионеров, бегущих к морю. Пионеры эти почему-то были одеты не в плавки, а несли на себе полный комплект парадной формы: шорты, рубашку с галстуком, сандалии и пилотку. У некоторых в руках красовались барабаны и горны. Сутулый мальчик нерусской наружности держал в руках знамя с толстенным древком. Над всем этим непотребством парил увековеченный в металле лозунг: «Вперед, к светлому будущему!»