— Как же вы, — жалобно сказала Марина и протянула руку к Лёниной щеке, и не коснулась её, — что же вы, столько еды с собой, и голодные?
— Некогда было кипятить, — отмахнулся Лёня, криво улыбаясь. — Я хотел банку в костёр бросить — Серёга не дал. Жадный у тебя мужик, Анька.
— Потому что надо наверняка, — хмуро сказал Серёжа, перестал жевать и отложил вилку; по тому, как быстро погасла Лёнина улыбка, стало ясно, что спор этот происходит не впервые.
— Ну хватит, — начал Лёня раздражённо, — месяц на морозе, а то и два, да что там осталось.
— А ты вирусолог, да? — перебил его Серёжа, шумно отодвигая стол, — ты всё знаешь? Надо наверняка!
— «Наверняка»! — прорычал Лёня.
— А ты вирусолог, да? — перебил его Серёжа, шумно отодвигая стол, — ты всё знаешь? Надо наверняка!
— «Наверняка»! — прорычал Лёня. — Наверняка — это тут сидеть и носа не высовывать. Вот это наверняка. А сутки разгуливать с этим презервативом на морде — это что? Может, мы рано их сожгли? Может, ещё недельку надо было — ну, чтоб точно наверняка?
— Может, и рано! — яростно сказал Серёжа и поднялся на ноги. — Может, нам вообще не надо было возвращаться!
— Так, — сказал папа и положил на стол между ними большую желтоватую ладонь, — стоп. Ну-ка, рассказывайте, в чём дело.
Серёжа снова сел и, с отвращением оглядев недоеденную рыбу, отодвинул тарелку; и пока он говорил, Лёня молча кромсал вилкой свой остывающий ужин, превращая его в серую неаппетитную кашу, но ни разу при этом уже не поднял вилку ко рту.
В первый день они базу не нашли. Да, у них была подробная карта и компас, и, если верить тому и другому, им следовало просто идти на северо-восток по старой грунтовой дороге, огибающей вытянутое, узкое озеро Лубоярви вдоль верхней его кромки, — именно там, с другого конца озера, к берегу жался бледный кружок с надписью «Лубосалма». Хотя маленькая эта деревня вот уже тридцать с лишним лет оставалась необитаемой и служила теперь не более чем временным пристанищем для сезонных столичных рыбаков и охотников, двухкилометровая карта по-прежнему безразлично фиксировала место, где находились и она, и десятки других давно опустевших крошечных финских поселений. Грунтовка, ведущая к границе, проходила в том самом месте, где почти полгода назад мы наткнулись на пустую пограничную «шишигу», не заметить эту дорогу и заблудиться было невозможно, это была широкая ровная полоса, проложенная между деревьев, но по ней уже много месяцев не ездил никто, и теперь её покрывал толстый слой нехоженого снега. А лыж у них не было.
Большую часть пути снега было по колено, но попадались и перемёты, где дорога неожиданно уходила из-под ног — ныряла вниз, и открытые, не защищенные деревьями участки, вырубки, как назвал их Серёжа, и вот там они иногда проваливались по пояс. Это было тяжелее, чем брести по воде — преодолевая сопротивление, выдёргивая ноги; липкая холодная масса набивалась и в ботинки, несмотря на крепкую шнуровку, и даже в рукава, и, главное, было совершенно непонятно, сколько мы уже прошли, сказал Серёжа, там же всё одинаковое — лес и лес. Первый четкий ориентир, по которому они сумели сверить расстояние — мост через речку, соединявшую два маленьких озера, — встретился им только через три с половиной часа. Это означало, что они прошли километра четыре, не больше. Было уже далеко за полдень.
Никакого страха они не чувствовали — четверо нестарых, здоровых мужиков с полупустыми рюкзаками, и всю первую треть пути они ещё весело перекрикивались и травили байки, подшучивая друг над другом; потом, после моста, когда стало ясно, что до темноты им точно не успеть, разговоры сделались реже, шутки прекратились; к пяти часам, когда солнце укатилось за деревья и, хотя было ещё светло, сразу же резко похолодало, они перестали разговаривать совсем. А ещё через час начался снегопад — вот тогда они поняли, что пора устраиваться на ночлег.
Срубили кривенькую суховатую сосну, расшвыряли ногами снег и развели костёр, в тусклом свете которого прямо посреди дороги поставили маленькую Серёжину трехместную палатку, в которой с превеликим трудом разместились вчетвером, затянувшись в спальные мешки, не снимая громоздких зимних своих курток, и всю ночь сквозь тонкие синтетические стенки слушали тревожный треск распрямляющихся веток и глухое уханье липких снежных лавин, сползавших с высоченных обступивших дорогу ёлок.
Утром, оглядевшись, они не увидели даже собственных следов.
Завтракать не стали — термос с бульоном опустел ещё накануне, а возня с костром отняла бы слишком много времени. Им казалось, что они совсем близко, — вот-вот должна была показаться развилка, где грунтовка расщеплялась надвое, — если верить карте, от неё до Лубосалмы оставалось около пяти километров; только первое же ответвление, принятое ими за развилку, оказалось не более чем не отмеченным на карте отворотом, который спустя километр привёл их к лысой, утыканной крошечными метровыми сосенками вырубке, где дорога бесповоротно закончилась, и ошибка эта — увы, не последняя в этот несчастливый день — отняла у них не меньше часа. Таких отворотов им встретилось еще четыре, и каждый из них приходилось пройти до конца — снег валил густо, беспросветно, и как будто этого было недостаточно, никто из них не имел ни малейшего понятия о том, что именно им следует искать, как выглядит сама эта чёртова Лубосалма, сколько там домов, видны ли они с дороги или спрятаны за деревьями.
Они нашли её чудом. Поворот на Лубосалму с основной дороги почти не отличался от предыдущих, ведущих в никуда; этот кусок пути выглядел так же узко и безнадёжно, но никак не хотел заканчиваться — они шли уже два с лишним часа, а вырубка всё не показывалась. Это внушало надежду, что на сей раз они не ошиблись, потому что рубить лес на таком расстоянии от единственно доступной в этих местах магистрали, какой бы убогой и едва проходимой она ни была, никому не пришло бы в голову. Замёрзшие, обессилевшие и голодные, едва передвигающие ноги, они добрались до цели только к вечеру второго дня — опоздай они хотя бы на час, непрозрачные мутные сумерки скрыли бы от них и четыре лепившихся к берегу темных дома с частоколами торчащих вдоль крыш зловеще изогнутых сосулек, похожих на зубы какого-то глубоководного чудовища, и горстку невзрачных хозяйственных построек, явно переделанных из старых каркасов, оставшихся от старой деревни.
Людей не было. Не было дыма из печных труб, света в окнах, не было ни единого человеческого следа в глубоком синеватом снегу — и потому они вышли из-за деревьев, не боясь и не прячась; «разделимся, — сказал Анчутка, развязывая рюкзак, — ещё полчаса — и будет темно, не увидим ни черта, давайте, мужики, каждому по дому — и вперёд, вот, надевайте, — он вытащил четыре армейских респиратора, — на всякий случай». Им страшно не хотелось терять время — только не после двух дней пути; важно было успеть до темноты осмотреть все четыре дома, чтобы выбрать наиболее подходящий для ночлега, чтобы ещё сегодня, может быть, убедиться в том, что они не зря столько шли, мёрзли, спали вповалку под тонким синтетическим пологом посреди дороги, — это было понятное нетерпение, так что они не стали спорить — натянули респираторы и разбежались в разные стороны, каждый в свою.
