— Как нет чая? Вообще нет? — обернулся к юному, смущённому Вове и скомандовал: — Ну-ка, Вова, сгоняй за чаем, одна нога здесь, другая тоже!
Румяный Вова бросился к выходу — с готовностью, поспешно, едва не стукнувшись головой о низкую притолоку; наблюдая, как он сражается с дверью, большой человек в камуфляже добавил:
— И к чаю чего-нибудь прихвати, детишкам, понял?
Кроме жёлтой картонной упаковки чая Вова принёс еще огромную коробку, украшенную аляповатыми открыточными цветами. Под крышкой, в золотистых пластмассовых гнездах, дремали одинаковые, как патроны, полукруглые, чуть сплющенные с боков конфеты, отлитые из старого, будто подернутого сединой шоколада, — при виде этих конфет рот немедленно наполнился горькой, тягучей слюной, и я тут же представила себе, как протяну сейчас руку и возьму её, тяжёлую и прохладную, и надкушу выпуклый, подсохший бочок, ещё не зная, какая именно начинка прячется под хрупкой корочкой — приторно-сладкое резиновое варенье или коричневатая вязкая нуга с осколками пахучих орехов.
Вместо этого я мысленно прибавила три к одиннадцати — четырнадцать человек — поднялась и стала ставить чашки на стол, обязательно нужно, чтобы всем нам хватило чашек, неизвестно, когда нам ещё представится такая возможность — выпить настоящего крепкого чая, пусть даже без сахара, мёда или варенья.
— Я еще сгущёнки принёс, — смущённо пробасил Вова и стукнул банкой об стол. — И какие-то, не знаю, вафли, что ли.
Они были шоколадные — целиком, до самой сердцевины, до самого неподатливого темного нутра. Я успела съесть две штуки — две, раскусывая каждую надвое и позволяя ей раствориться во рту, стремительно, жадно, всей внутренней поверхностью щёк впитывая сахар, который закончился у нас почти два месяца назад, и только потом подумала о том, что должна остановиться, потому что ни эту ополовиненную пачку чая, ни початую коробку с конфетами наши гости, конечно, с собой не заберут, а это означает, что всё это мы сможем растянуть, отложить и расходовать затем аккуратно, вместо того, чтобы бездумно съесть всё это невероятное богатство в один присест; и тогда я взяла обеими руками обжигающе горячую чашку и отвернулась, чтобы не видеть больше этой распахнутой, лежащей на столе коробки, но всё равно не смогла заставить себя сделать ни глотка и какое-то время просто сидела с закрытыми глазами, с сожалением ощущая, как растворяется у меня во рту, исчезает густое и сладкое шоколадное эхо, — быстро, слишком быстро.
А потом я открыла глаза и сразу же снова натолкнулась на изучающий, внимательный взгляд сидящего напротив меня чужого человека.
— Ещё одну, — не спросил, а скорее приказал он, и, не дожидаясь ответа, небрежно пошарил в коробке и протянул мне изящную шоколадную капсулу, которая в его грубых пальцах с темной каймой вокруг широких плоских ногтей смотрелась чужеродно и неуместно.
— Анчутка — это же не имя? — сказала я вместо того, чтобы взять ее, и снова удивилась, потому что совершенно не собиралась этого говорить. — Как вас зовут на самом деле?
— Не имя, — согласился он, швырнул конфету назад, в коробку, и протянул мне свою большую ладонь. — Если тебе больше нравится — можешь звать меня Валера. Валера, Бессонов фамилия. Так лучше?
Они просидели у нас до самой темноты — после короткой чайной церемонии человек, назвавшийся Анчуткой, вытащил из глубокого камуфляжного кармана две аккуратных бутылки «Столичной» и щедро, многозначительно водрузил их на стол.
— За знакомство, — сказал он веско, сворачивая пробку у первой бутылки и протягивая ее вперед, к Сережиной чашке, тем же требовательным движением, каким прежде, утром, предлагал свою квадратную ладонь; и никто из нас снова не сумел воспротивиться — послушно проглотив остатки чая, мы подставили свои кружки, одну за другой, под тягучую прозрачную струйку, льющуюся из горлышка.
Разливал он с размахом, расплескивая капли по вытертой клеенке, покрывающей стол; для того, чтобы всем хватило, пришлось откупорить и вторую — получив свою чашку назад, я увидела, что она наполнена горькой, остро пахнущей жидкостью почти до половины.
— Ну, — произнес наш напористый гость и оглядел нас.
Я не хочу это пить, подумала я, с отвращением заглядывая внутрь своей чашки. Смешавшись с остатками чая, водка окрасилась ржавым, на поверхности дрожало несколько чаинок; я склонила голову и понюхала чашку, и от едких водочных паров мой пустой желудок возмущенно содрогнулся. Не хочу. Какого черта.
— А ты, хозяйка, что не пьешь? — спросил Анчутка, и, подняв на него глаза, я опять поймала его серьезный, пристальный взгляд.
— Не люблю водку, — сказала я, подавив тошноту, — даже запах не переношу.
— А ты ее не нюхай, — предложил он, — водку нюхать незачем, ее пить надо. — Я поднесла чашку к губам и попыталась сделать глоток (для чего я это делаю? какой в этом смысл? что ему вообще от меня нужно?). — Обидишь, — добавил он с нажимом, и тогда я зажмурилась и глотнула.
— Вот и ладно, — сказал он удовлетворенно и в ту же секунду перестал, наконец, смотреть на меня. — А теперь рассказывайте.
Через полтора часа, спохватившись, мы послали Мишку выбрать из брошенных на льду сетей рыбу — водка к этому моменту давно уже успела закончиться, и в ход пошли наши скудные запасы спирта — чтобы всем хватило, его пришлось разбавлять кипяченой озерной водой. Закуски, кроме шоколада, не было никакой — и после первых же нескольких глотков в ушах у меня зашумело, а щеки сделались горячими — я незаметно отставила полупустую чашку в сторону, но теперь этого никто уже не замечал, потому что все были заняты разговором.
За окном темнело, глаза у меня слипались, в печке весело трещали дрова — забравшись с ногами на кровать, я прислонилась спиной к сыроватой дощатой стене и разглядывала этих трех незнакомых мужчин, которых мы так боялись, от которых мы ожидали только плохого и которые вместо этого явились к нам среди бела дня с конфетами и сгущенкой. Может быть, все в конце концов будет хорошо, думала я, это просто новые соседи, живые люди по ту сторону холодного озера, они ничего нам не сделают — хотя бы потому, что у нас теперь нет ничего, что могло бы им понадобиться.
Может быть, все в конце концов будет хорошо, думала я, это просто новые соседи, живые люди по ту сторону холодного озера, они ничего нам не сделают — хотя бы потому, что у нас теперь нет ничего, что могло бы им понадобиться.
Вместо того, чтобы говорить о припасах, оставшихся на том берегу, о том, что у нас закончилась еда, о том, что мы боимся не дожить до весны, мы почему-то снова вернулись к карантину, к двум страшным неделям нашего бегства из Москвы, к мертвым Череповцу и Медвежьегорску, которые нам пришлось миновать, — как будто ничего более важного, чем эти две недели, проведенные в пути, не случилось в нашей жизни ни до, ни после, и все остальное даже не заслуживало упоминания.
А когда наши истории закончились, заговорили гости. Они рассказали, что их путешествие началось неподалеку отсюда, в окрестностях Суоярви, — о том, что именно они там делали, судить по этому рассказу было сложно, потому что так же, как и наш, он начался с момента, когда люди в Суоярви начали умирать.
