Когда скрип Анчуткиных шагов растворился в темноте, Лёня вытер руку о штаны коротким, брезгливым движением и сказал хмуро, как будто сплюнул себе под ноги:
— Ну? Кому ещё тут не ясно, что именно им от нас нужно?
* * *Форель, которой мы так гордились, осталась незамеченной — её просто равнодушно съели, расставив тарелки на драной клеёнке; ни одна из нас четверых не смогла проглотить и куска. — Марина свернулась калачиком в дальней комнате, рядом со спящими детьми, и наотрез отказалась выходить на свет, а спустя минуту после того, как мы вернулись в дом, за перегородкой исчезла и Ира.
— Какого черта ты там устроил? — говорил папа, кромсая беззащитный розоватый рыбий бок алюминиевой вилкой. — Отелло херов. Только наладили всё.
— Правда, Лёнь, — сказал Серёжа, — на фига? Что такого-то? Ну пришёл, ну ягод принёс. Я не понял.
— Зато он понял, — зловеще сказал Лёня, упираясь невидящим взглядом в свою тарелку, прямо в рассыпчатую ароматную мякоть. — Он отлично, мать его, понял.
— Они нам завтра обещали помочь венцы разобрать, — начал Серёжа, — нормально же всё.
— Машину тебе жалко, да, Лёнька? — с полным ртом проговорил Андрей и улыбнулся. — Вот и дружбе конец.
И тогда Лёня вдруг подался вперёд, резко, неожиданно, — мне показалось, что он сейчас с размаху грохнет кулаком и непрочный кривой стол лопнет пополам, развалившись в щепки, — но он просто навалился на край, широко расставив локти, тарелки жалобно звякнули, какая-то мелочь поехала, покатилась в стороны, рассыпалась по полу:
— Какая.
— Он отлично, мать его, понял.
— Они нам завтра обещали помочь венцы разобрать, — начал Серёжа, — нормально же всё.
— Машину тебе жалко, да, Лёнька? — с полным ртом проговорил Андрей и улыбнулся. — Вот и дружбе конец.
И тогда Лёня вдруг подался вперёд, резко, неожиданно, — мне показалось, что он сейчас с размаху грохнет кулаком и непрочный кривой стол лопнет пополам, развалившись в щепки, — но он просто навалился на край, широко расставив локти, тарелки жалобно звякнули, какая-то мелочь поехала, покатилась в стороны, рассыпалась по полу:
— Какая. На хер. Машина. — произнёс он раздельно, яростно, и в конце каждого его слова отчетливо слышна была точка, как будто он перешел на азбуку Морзе. — Какая. Дружба. Ты дружить с ним, блядь, собрался? Он таких, как ты. На обед. По три штуки. Ты в глаза ему заглядывал? Вашу мать, ну откуда вы такие пионеры взялись? — Лёня вскочил и пнул злополучный стол ногой — и одна из тарелок хлопнулась-таки вниз, разметав по чёрным доскам жирные перламутровые рыбные дольки.
— Не ори, детей разбудишь, — сказал Серёжа, нагнувшись, и принялся собирать осколки.
— Ладно, — сказал Лёня — он стоял теперь, тяжело свесив руки, посреди тесной комнаты, которая словно была ему сейчас мала и трещала по швам. — Я не знаю, как вам еще объяснить. Остальные двое — плесень, мелочь, но за этим чёртом надо следить в оба глаза. Не нравится он мне. Ой как он мне не нравится.
— Да кому он нравится-то? — отозвался Серёжа раздражённо — снизу, с пола, не поднимая головы. — Что ты предлагаешь? Мы не стали с ними воевать. Это надо было делать вначале — и мы не стали. А сейчас повод нужен посерьезней, чем мешок ягод.
— Ну что вы несёте, — неожиданно устало сказал Андрей из своего угла. Он больше не улыбался. — «Мы не стали с ними воевать», — передразнил он Серёжу, — можно подумать, у нас бы получилось. Давайте совсем откровенно, а? Кишка у нас тонка просто так их взять и перебить. Я боюсь, даже если б у нас был настоящий повод, а не вся эта херня с консервами и ягодами — мы всё равно жевали бы сопли, мирились там с ними как-то, находили общий язык. Ну, разве что морду там набить — но ползти через озеро с ножами, чтоб их перерезать ночью, — да ладно, это кино уже какое-то, категория «зет». Это вообще не про нас. — Он с трудом выбрался из-за низенького стола и заходил по комнате, слепо натыкаясь на стены и кровати — два шага в одну сторону, два — обратно. — И неважно, кто они, эти черти, может, и правда зеки, а может — обычные мужики, простые, не знаю, военные, — не в этом дело, понимаете? Дело в нас. Мы кто такие? За каким хером в этом сраном лесу сейчас нужна твоя высшая математика, Андреич, или Форекс, или Серёгина хай-энд аппаратура? Мы и сами здесь не нужны. Мы ни черта не можем. Мы вымираем, как динозавры, мы почти уже вымерли.
— За себя говори, — хмуро сказал Лёня. — Я — не вымру.
Андрей живо повернулся и уставился на него с любопытством, словно увидел впервые.
— Ты, кстати, может, и правда не вымрешь, — сказал он после паузы и опять уселся на ближайшую кровать. — Слушай, я всё хочу тебя спросить — а ты кто? Ну, чем занимался до того, как всё случилось?
— Кто-кто. — ответил Лёня и поглядел себе под ноги. — Издательство у меня. Учебники там, детские книжки. Буквари. Раскраски.
Первым засмеялся Мишка — положил голову на стол, на перекрещенные локти, и мелко задрожал плечами, завсхлипывал, сначала беззвучно, потом всё громче и громче, а за ним захохотали остальные — задыхаясь, хлопая себя по ляжкам, утирая слёзы и кашляя, облегчённо выплёвывая вместе со смехом усталость, разочарование и страх, который так долго душил нас, что мы почти перестали его чувствовать.
«Да что смешного-то, — неохотно, сконфуженно отбивался Лёня. — Бизнес как бизнес, ну чего вы ржёте?» Серёжа, всё ещё сидящий на полу, поднял к нему лицо. «Раскраски, — простонал он беспомощно, — рас-крас-ки!» — и нырнул назад, к расколотой тарелке, к разбросанным кусочкам форели. — «Ну да, раскраски, блин!» — возмущённо отозвался Лёня, но широкая его физиономия уже дрогнула, уже разъехалась в улыбке, и спустя мгновение он тоже зафыркал и затрясся, перегнувшись пополам, глотая воздух.
— Ну, всё, — наконец сказал папа и вытер покрасневшее от смеха лицо рукавом. — Спать. С завтрашнего дня на стройку девочек берём с собой, нам осталось-то на том берегу работы на пару дней — разберём венцы, переправим сюда, ну а здесь уж как-нибудь присмотрим за ними. Спать, спать! — И он первым поднялся и принялся расправлять свой спальный мешок, качая головой и посмеиваясь, повторяя вполголоса, себе под нос: «Раскраски, ёлки-палки, раскраски!»
Лежа в темноте, я слушала ровное Серёжино дыхание и думала: ну и что. Ну и что. Даже если мы и в самом деле динозавры. Даже если мы действительно вымерли, и те, кто останется после нас, будут уже совсем другими и совершенно на нас не похожими, — ну и что, подумала я в последний раз и провалилась в сон.
* * *На наше счастье, баня была невысокая, и каждая стена ее была составлена из девятнадцати одинаковых обструганных брёвен, крест-накрест уложенных друг на друга. «Ерунда, — сказал мне Серёжа, — представь, что это конструктор, палочки, всё так просто, перепутать невозможно, подцепил, сбросил вниз, связал, перевёз», — но на деле оказалось, что смёрзшиеся, плотно слежавшиеся венцы не желают разъединяться без сопротивления, что ни Мишка, ни папа не в состоянии поднять их, а когда под Лёней проломилась вторая по счету приставная лестница, которую прислоняли к торцу разбираемой стены, стало окончательно ясно, что снимать брёвна, расшатывая их, подцепляя палками, вытаскивая из вырубленных угловых чаш, могут только два человека — Серёжа и Андрей, остальные же способны только раскатывать их, сброшенные в снег, раскладывать по вырезанным на торцах номерам и увязывать веревками. На исходе третьего часа работы Андрей попал себе самодельной киянкой по руке, взвыл от боли и скатился вниз по хлипкой стремянке. «К чёрту, — сказал он, слизывая кровь с ободранных пальцев, — перерыв, Серёга, не могу больше. Так мы до лета не управимся».
