Несколько десятков вдохов и выдохов спустя, я понимаю, что спать лягу, не почистив зубы. Потому что все суета сует и томление не пойми чего, в том числе и кариес. Кариес, если задуматься, в первую очередь, хоть и имеет, кажется, устрашающе общий корень со словом «кара». Ну, не прямо же завтра он у меня начнется, в самом-то деле? Возможно даже, не послезавтра. Вот и славно. Мне только и надо: несколько приятных, необременительных, ничем не отягощенных весенних дней. А там — по обстоятельствам.
Иногда я умею хотеть . Не страстно, с надрывом, срываясь то и дело на внутренний визг — от таких желаний добра не жди — а просто вот хотеть и тут же получать желаемое. Выпросил себе у судьбы прекрасную передышку — и получил. Своими руками, конечно, сделал для этого немало, но и обстоятельства мне, честно говоря, благоприятствовали. Даже погода в эти дни была теплая, как в апреле, даже автомобильные пробки расступались перед нами, когда мы с Варей колесили по городу. Не охотились, не вспоминали даже о такой возможности (ну, скажем так, делали вид, что не вспоминаем), а просто вот гуляли, вполне бесцельно, транжирили время, швыряли на ветер минуты и часы, как подвыпившие купцы — купюры да ассигнации. Куда только подевалась моя былая жадность?
— Ты вот мне про свой идеальный рай рассказывал как-то, — говорила Варя, — а я в детстве… ну как, не совсем в детстве, лет в тринадцать, кажется, придумала себе в утешение совсем другую теорию. Придумала что в момент смерти человек, если очень постарается, может вспомнить самый-самый прекрасный момент своей жизни и как-то, что ли, зацепиться за него, застрять там, как мушка в янтаре. Логика у меня была понятно какая: если уж все равно — вечность, то пусть вместо небытия она будет заполнена каким-то понятным и приятным содержимым. Меня эта идея вдохновила, я стала коллекционировать такие моменты. Скажем, конец августа, закат обалденный, небо полыхает, а я сижу под тряпичным зонтиком, в кафе-мороженом, на обрыве, над пляжем, трескаю пломбир с клубничным сиропом, думаю: пусть, что ли, так будет всегда… Или еду в такси домой, заполночь, от любимого мальчика, с его последним рублем в кармане, и вдруг из приемника, к примеру, Моцарт, какая-нибудь «маленькая ночная музыка», и фонари уже не просто мелькают, а поливают город золотым огнем, и почему-то кажется, что если опустить стекло пониже, ветер меня унесет, вместе с рублем, сумкой и босоножками — может быть, этот момент сохранить для посмертного блаженства?.. Потом, конечно, бросила эту игру. Не то чтобы совсем забыла, но — бросила. А в последние дни все время ее вспоминаю. Понимаешь, почему, да?..
Еще бы я не понимал.
.
Еще бы я не понимал.
— Коллекция пополняется?
— Точно. Уж сундуки ломятся, а мне все мало, или даже не мне, а судьбе моей щедрой — мало… Скажи, ты сам-то хоть знаешь, сколько еще весь этот кайф будет продолжаться? Или ты тоже не в курсе?
— Я дал себе слово, что до субботы пальцем не пошевелю. С другой стороны, кто сказал, что движение моего пальца непременно обломает нам кайф?..
— Обычно так и бывает. Но это не беда: до субботы еще куча времени. Почти три дня. Вполне можно жить.
Потом у нас осталось два дня, потом — и вовсе один. Но даже в субботу утром мы оба проснулись в отличном настроении. Удивительное дело: прежде мне всегда казалось, будто счастье и мужество — из числа несовместных вещей. Думал, что человек способен оставаться твердым лишь в трудную минуту, а в радости размякает, слабнет и быстро становится беспомощным кусочком органики.
А оно вон как, оказывается. Даже вечером, в машине, пока ехали в Замоскворечье, щебетали беззаботно, как ученые щеглы. Восторгались, что закаты стали поздними, прохожие сменили дубленки на пестрые куртки, а лужи были, есть и остаются мокрыми, заморозков нет, и не предвидится. Ничего более оптимистического, чем болтовня о погоде по весне и вообразить не могу. Словно бы впереди — не летняя жара а, как минимум, начало новой Золотой Эры, когда люди побратаются с духами стихий, и тут же выяснится что грустить, стареть и умирать больше не надо, все это неактуально уже, немодно, пережитки прошлого, тяжелое, но легко преодолимое наследие старого режима…
Варенька на сей раз влетела в кафе впереди меня, тут же угодила в объятия Капитолины Аркадьевны и, кажется, окончательно уверовала в повсеместное установление всеобщей гармонии. Ну да, у Капы в охапке во что только не уверуешь.
Я стоял на пороге кофейной комнаты, наслаждаясь этим умилительным зрелищем и впервые всерьез призадумавшись: пересказывать ли Юркины новости, вместе с комментариями Михаэля, или оставить все как есть? Решил вытащить из кармана монетку, наугад: ляжет на ладонь орлом вверх — расскажу, решкой — промолчу пока. Но вместо заветной монетки в кармане оказалась расплющенная в блин пивная пробка, а на мое плечо легла чья-то легкая рука.
Я обернулся. Сперва удивился: с какой стати этот незнакомец обниматься лезет? А потом узнал его и удивился еще больше. Как же, как же, дядечка из чайного зала, тот, что неделю назад с таким интересом на нас таращился. Неужели решил напрямик спросить: «А где тут записывают в масоны?» — и начать именно с меня. Неужто у меня такой начальственный вид? Вовек не поверю…
Он приветливо улыбается, прикладывает палец к губам.
— Вообще-то сегодня я — дама в сером, — объявляет. — Притворяться изо дня в день одним и тем же эпизодическим персонажем — это не по мне. Просто захотел, чтобы вы меня узнали. А теперь дама в сером приглашает вас на чашку чая. Надеюсь, вы истинный джентльмен, и ей не придется услышать отказ…
Моргнув от удивления, понимаю, что передо мной, и правда, стоит дама. Женщина с коротко стриженными пепельными волосами, в сером свитере и бледных, вытертых джинсах. Возраст ее, кажется, скачет, как блоха, между отметками «20» и «40». Причем, насколько мне известно, люди обычно молодеют, когда улыбаются, а эта — наоборот, чем серьезнее, тем моложе выглядит. Нахмурится — вообще ребенок. А улыбка у нее, как у очень взрослого человека. Хорошо хоть не старушечья.
— Посидите со мной полчасика, — говорит. — Я видела, вы не один пришли, да и тут у вас большая компания, но надо бы поговорить.
И так уже несколько раз откладывала, ждала чего-то… Впрочем, все к лучшему.
Она, в общем-то, могла бы и не стараться. Заглянув в ее пасмурно-серые глаза, я вдруг понял: вот он, поворот колеса судьбы, предсказанный Варенькой. Не знаю пока, чего хочет от меня эта дама, но чую: игра началась. И я, как честная фишка, должен занять свое место на зеленом сукне.
Накхи из кофейной комнаты провожают меня недоуменными взглядами, зато Варя вовсе не смотрит в мою сторону. Не то просто профукала роковой момент, не то справедливо рассудила, что отчаянный взгляд напоследок недорого стоит. То ли дело веселый, лукавый взор из-за плеча, напредпоследок , дарованный в тот миг, когда о сверхценности его никто не подозревал, а потому и вышло так хорошо, хоть навеки замуруй себя в этом мгновении, согласно Варенькиной наивной детской теории, которая, конечно, глупость, но будь я демиургом, непременно даровал бы своим созданиям такую возможность — больно уж хороша!
