Я чуть не завизжала от счастья. Мататара, понятно, ни сном, ни духом, не ведала о моих первых литературных опытах и связанных с этим волнениях. Здесь, в Индии, я принялась вдруг от скуки записывать по памяти сказки о страшных и смешных приключениях вечной девочки Рави и ее тени, мальчика Ша, которые придумывала когда-то для сестренки Ёлки. По ходу дела так увлеклась, что не смогла остановиться. Мне собственные сочинения нравились чрезвычайно, но стоило подумать о том, чтобы показать их еще кому-нибудь, тем паче, настоящему живому издателю, и земля уходила из-под ног от стыда и страха: невозможно!
И тут она говорит такое … Богатый муж, приемные дети — бог с ними, разберемся, но неужто, правда, выйдет толк из моей писанины?
«Жизнь твоя будет больше похожа на праздник, чем на настоящую женскую жизнь, — продолжает старуха. — Оно и неплохо, тебе понравится: ты ведь не хочешь взрослеть… Все у тебя хорошо, есть только одна беда. Большая беда, Батча-Ли, хуже, пожалуй, не бывает.»
И я, современная европейская женщина, с двумя высшими образованиями, трезвомыслящая, скептическая, в сущности, особа, ни разу в жизни от черной кошки не отшатнувшаяся, охнула, всплеснула руками: «Что за беда Мататара? С мамой? С папой? С Ёлкой моей маленькой? Или все-таки со мной? Когда будет? И что?»
К этому времени я уже твердо знала: может быть, нет в мире ни магии, ни чудес, ни бога с чертом, а сплошь халтура, шарлатанство, да надувательство, но одна настоящая колдунья на этой планете все же имеется. Имя ей Мататара, и волшебные дела рук ее были явлены мне неоднократно — черная старуха творила чудеса случайно, мимоходом, чуть ли не по рассеянности, чем производила на меня, давно привыкшую к эстрадным номерам западных поп-кудесников, глубочайшее впечатление.
«За родных не бойся, — говорит, — беда только у тебя. И не «будет», а есть. Давно уже есть, скоро год как есть, Батча-Ли, бедная ты моя. Голодный демон ест твою душу с того самого дня, когда ты плакала от любви и ревности в холодном, грязном северном городе. Помнишь, ты удивлялась тогда, что слезы не так уж и горьки? Это потому, что голодный, жадный до жизни демон вошел в тебя и разделил твое горе на двоих».
Это что ж, выходит, в Москве вселился в меня «демон»? Глупости какие: откуда бы в Москве демонам взяться?.. Ничего не понимаю.
. Ничего не понимаю. Разум мой не готов принять этот бред, но…
Но я вдруг начинаю вспоминать девушку по имени Варя. Кто она? Откуда взялась в моих воспоминаниях? Или поставим вопрос иначе: откуда взялась другая девушка, Лия? Я одна, или нас двое? Она — это я? И с кем тогда говорит сейчас проницательная индийская старуха? С Варей? С Лией? Где заканчиваюсь я, где начинается другое существо? Вот так, надо думать, и выглядит шизофрения — ежели изнутри, не со стороны наблюдать. Выходит, я — шизофреничка?
Боюсь, хуже.
Много, много хуже.
«Не нужно бояться, — говорит Мататара. — Демонов бояться нельзя, с ними нужно уметь сражаться. Тем более твой демон — он совсем не злой. Любопытный и голодный, но не злой. А вот гнать его надо. Останется, глядишь, всю твою жизнь проживет вместо тебя, а потом, чего доброго, умрет вместо тебя твоей смертью и возродится вместо тебя в чистом чреве, а ты исчезнешь во тьме, бывает и так… Но я тебе помогу, если не испугаешься и заплатишь. Ты знаешь, я люблю тебя, как собственную внучку, но за колдовство надо платить.»
«Сколько платить-то?» — спрашиваю, собственного голоса не слыша. Кто спрашивает: Лия? Варя? — об этом лучше не думать.
«Половину того, что лежит сейчас в твоих карманах. Не слишком много», — смеется она.
Не слишком много, да.
Выворачиваю карманы. Наличных совсем мало, а мне так страшно, что я не могу жадничать и мелочиться. Достаю кредитную карточку, показываю старухе: «Это тоже деньги, Мататара. То есть, если засунуть эту штуковину в специальный автомат, оттуда посыплются деньги. Много денег. Все, что я заработала за прошлый месяц, и еще кое-какие остатки. Половина — твоя».
«Ты честная, это очень хорошо. Могла бы и не показывать свою карточку, решить: что старуха в этом понимает? Хотя у меня такая же есть, эх ты, глупышка… — заливисто смеется Мататара. — А теперь пошли ко мне. Сначала я поговорю с твоим демоном. Если он уйдет, ты мне заплатишь. А не уйдет, тогда и платить не за что, верно?»
Она отдает какие-то распоряжения внуку, усаживает на свое место зардевшуюся от смущения малышку-невестку, берет меня за руку и уводит наверх, где в лабиринтах с горем пополам обустроенного жилого пространства, можно найти дверь в ее спальню — если знать дорогу, или если очень повезет.
Еще прежде, чем мы переступили порог, я окончательно понимаю, о каком «демоне» шла речь. Ну ни фига себе — «голодный демон»! Это же я, Варя, подглядываю, можно сказать, в щелку за чужой жизнью, а вовсе не…
Впрочем, нет. Не просто подглядываю, а глодаю чужую судьбу, как собака кость, мне ведь все объяснили заранее, нечего от правды нос воротить.
Черная старуха берет меня за плечи, швыряет с размаху на циновку; кажется, она всерьез изготовилась шаманить, но это, честно говоря, без надобности. Я и так все уже вспомнила, поняла, осознала, а посему — все, ухожу. Действительно, свинство — такую славную девочку остроты ощущений лишать. Добро бы злодея какого, маньяка, или просто глупую дуру, а уж ее-то, Лию, мою умницу-красавицу Лию, никак нельзя грабить…
«Погоди-ка», — говорит Мататара.
Она склонилась надо мной, держит за плечи, глядит в глаза. Не сомневаюсь: ее пламенная речь на ломаном английском, расцвеченном непонятными местными словечками, предназначена именно мне, а не Лие, которую она называет «Батча-Ли» и любит так, как только старая, мудрая ведьма способна любить молодую, глупую, можно сказать, бесхвостую ведьмочку, как, к слову сказать, полюбила меня добрая толстуха Капа — вот и это я теперь о себе, оказывается, помню…
«Я чую, ты сейчас уйдешь, — шепчет Мататара.
— Хорошо, молодец, не хотелось бы мне тебя обижать, бедняга, бродяжка неприкаянный. Но прежде чем уйти, выслушай мой совет: чем кормиться чужими судьбами, отрасти собственную. Это трудно вашему народу, знаю, но ты попробуй. Что толку воровать, все равно рано или поздно за руку поймают. И потом, знаешь, кто не жил своей жизнью, не сможет умереть своей смертью, а уж это — воистину страшно!.. Ясно тебе, о чем я толкую? Что ж, теперь ступай».
Я протягиваю ей руку, говорю: «Мне нужен знак», — и с наслаждением, как в теплый омут, ныряю во тьму, залитую, впрочем, тусклым электрическим светом.
— Ни фига себе! — Наставник мой выглядит потрясенным. — Ты сама попросила забрать тебя, Варенька, — торопливо шепчет он. — Ты потребовала начертить на твоей ладони знак, так и сказала: «Мне нужен знак!» Что случилось? Что не так? Это ведь была хорошая, очень хорошая жизнь. Зашибись просто, какая распрекрасная…
— Распрекрасная, — соглашаюсь. — Просто меня, знаешь ли, изгнали.
— Как это?! — он почти в ужасе. Или даже не «почти», а просто в ужасе. — Впервые о таком слышу, — говорит.
— Обыкновенно, как демонов изгоняют… Нет, обрядов никаких зловещих, вроде, не было, до этого не дошло, меня просто уговорили уйти. Моя добыча, видишь ли, задружилась с настоящей индийской ведьмой, та меня вычислила и сказала: «Надо изгонять». Но я и сама решила уйти, как только осознала, что происходит. Как только поняла, что я — не она. Свинство это — такого кайфа человека лишать. Правда, свинство: девочка-то хорошая, лучше не бывает, жаль не сестричка мне… впрочем, нет, жаль, я сама не такая… А ведьма подумала, я демон, представляешь? Сочувствовала мне от всей души, посоветовала «отрастить собственную судьбу». Имей в виду, именно этим я и собираюсь заняться, немедленно. Поехали к тебе, прямо сейчас, ладно? А то действительно глупо: чувствую себя, как богачка, обворовавшая сиротский приют.
