— Что с ним будет, ты знаешь лучше, чем я. Вернее помнишь.
— К сожалению. Хочешь сказать, он проживет все это еще раз? Точно так, как это было со мной?
— Почти так, — говорю уклончиво. — Есть один небольшой нюанс, но… Давай по порядку, ладно?
— Давай. Если есть в этом деле хоть какой-то порядок, почему бы по нему не давать?
Невольно улыбаюсь. Все же мне с нею повезло. Талант поддерживать беседу так, чтобы только что разбуженный человек то и дело расплывался в улыбке, в моих глазах куда более ценен, чем способность варить пристойный кофе.
— То, что с тобой случилось, — говорю, — я описываю для себя термином: «слизнуть судьбу». Мои коллеги обычно говорят: «украсть судьбу», — и я иногда за ними машинально повторяю. Но это, по-моему, не совсем корректно. Строго говоря, никто ничего не крадет. Человек, чью жизнь ты прожила вчера вечером, не дал дуба сразу после нашего ухода. И не даст. Будет жить-поживать, злобра наживать, словно бы и не было ничего.
— «Слизнуть судьбу», — повторяет. — Смешно звучит. Но сам процесс — не сказала бы, что веселый.
— Ну, это смотря на кого нарвешься. Бывает очень здорово. Просто такая уж твоя фортуна: выбор у нас вчера был невелик, а ждать ты сама не хотела.
— Не хотела, — подтверждает. — Ради этого утра, собственно, и не хотела. И мотивацию помню: боялась проснувшись решить, что ты весь вечер нес галиматью сектантскую, которой ни один вменяемый человек значения придавать не станет.
И мотивацию помню: боялась проснувшись решить, что ты весь вечер нес галиматью сектантскую, которой ни один вменяемый человек значения придавать не станет. Не хотела взирать на тебя с отвращением, как на самозванного гуру районного масштаба… Не представляла, что мое утро может наступить не «завтра», а аж через несколько лет. Жизнь — она ведь длится, и длится, и длится, день за днем, даже чужая. Ты был прав, когда говорил, что можно соорудить собственную бесконечность между пунктами «А» и «Б». Только я тогда вообразить не могла, о чем речь. Пока не попробуешь, не узнаешь, это да… Я ведь правильно понимаю, что можно было в его шкуре до самого конца оставаться?
— Конечно можно. Просто вряд ли нужно. Потом, со временем, сама сможешь решать, когда остановиться. А вчера я понял, что перегнул палку, и помог тебе катапультироваться. Но, в общем, хоть до самого конца оставайся, ничто этому не препятствует. Некоторые вот очень любят умирать чужой смертью.
Варя глядит на меня с откровенным ужасом.
— А ты… Ты тоже пробовал? — спрашивает, наконец.
— Конечно. И не раз. Но мне, честно говоря, не слишком понравилось. Так что теперь эвакуируюсь заблаговременно. Как крыса с тонущего корабля, ага.
— Значит, это не обязательно? — в голосе ее звучит явное облегчение.
— О боже. Конечно, нет. Все вообще необязательно, кроме двух правил, которые я тебе вчера изложил. Не трогай того, кто не жалуется; после завершения сеанса не вмешивайся в жизнь своей добычи, даже заговаривать не смей. Больше никаких ограничений.
— Неужели никто не пробовал эти запреты нарушать? Не верится. Человек такая упрямая скотина, ему только скажи: «нельзя», — на дыбы станет.
— Ну, положим, не всякий человек. А пробовать — пробовали, конечно.
— И что? — Варя берет ехидный тон. — Умирали на месте, сраженные небесными молниями?
— Не обязательно. Просто никому не удавалось осуществить задуманное. Непременно что-нибудь случалось. Как вот вчера этот взрыв в кафе, когда ты мне погадать собралась. Надо понимать, мы с тобой собирались нарушить еще какое-нибудь правило, лично мне неизвестное. Я, по крайней мере, так подумал в какой-то момент. Когда мы уже в машине сидели…
— Ясненько-понятненько, — вздыхает Варя. — Вот ведь… В детстве, когда читала сказку о Синей Бороде, думала про его жен: «Какие же дуры, зачем они открывали эту запретную дверь?» А теперь — ох, как я их понимаю!
— Это пройдет, — говорю мягко. — Это от страха. Так часто бывает: когда человеку очень страшно, он начинает искать способ немедленно довести умеренно пугающую ситуацию до критической точки. Чтобы уж скорее рвануло, и больше не надо было бояться. Во всяком случае, со мною так бывает.
Она хмурится, улыбается, чертит мизинцем узоры на столешнице. Пробует мой кофе. Вздыхает:
— У тебя вкуснее получился. Почему?
— Потому что кухня моя, — утешаю. — На своей территории всяк великий герой.
— А у меня так давно нет своей кухни, что я утратила все основные инстинкты, — кивает. — Э-э-э… Слушай, я почему-то совсем не могу называть тебя по имени. Хочу сказать: «Максим», — и язык не поворачивается. Это потому что тебя на самом деле не так зовут? Или я вообще ничего не понимаю…
— Да нет, именно так меня и зовут, — пожимаю плечами.
— Хочешь, сократи до «Макса», многим этот вариант больше нравится. А хочешь, придумай что-нибудь свое. Или вовсе никак не зови. Можно ведь обойтись без имени.
— Попробую обойтись. На мой вкус, «Макс» еще хуже… Так вот. Ты обещал объяснить мне, как будет жить дядечка, чью судьбу я вчера, как ты говоришь, «слизнула»… То-то вкус такой во рту мерзопакостный. А ведь полтюбика твоей зубной пасты извела, пальцем по деснам елозя!
— Как? Да вот так и будет, — пожимаю плечами, а сам некстати огорчаюсь, думаю, что надо было ей зубную щетку, что ли, купить в круглосуточном супермаркете, проезжали ведь мимо. — То, что ты пережила — не фантазия, не галлюцинация, а самая что ни на есть живая жизнь. Как это происходит, не знаю. Никто не знает. Известно лишь, что оно происходит. Этого вполне достаточно.
— Но ты обмолвился, есть некий нюанс…
— Есть.
Я, наконец, собираюсь с мыслями и выкладываю ей все как на духу. Давно пора было, но очень уж скользкий момент. Опасный. Любят неофиты на этом повороте истерику закатывать. Понятно почему.
А врать в таком деле нельзя.
— Видишь ли, как, — говорю, — обстоят дела. Он-то, конечно, проживет свою жизнь, этот дядечка. И все, что было с тобой, сбудется для него, это правда. Просто он… — черт, ну как сказать-то?! — мало что почувствует. Понимаешь?
Мотает головой. Что ж, по крайней мере, честно. Хуже, если бы сделала вид, будто все ясно.
— Все будет для него как под местным наркозом, — объясняю. — Не только и не столько физические ощущения, хотя и это тоже. Восприятие в целом притупится. Вместо того чтобы испытывать радость, человек будет думать: «Я радуюсь». С другой стороны, в наихудшую минуту своей жизни — если, скажем, ребенок умрет — все тоже ограничится размышлениями на тему: «Кажется, я очень страдаю». Вместо феерического оргазма будет лишь констатация факта: «Все в порядке, мне хорошо, кончаю». Зато и боль будет лишь раздражать, но не мучить. Что мы действительно воруем, забираем себе, так это остроту восприятия. А мысли, события, люди, идеи и прочая незначительная мура, конечно, остаются хозяину.
— Если вспомнить, что на самом деле у человека нет ничего, кроме восприятия, выходит, мы забираем все, — строго говорит Варя.
— Именно так.
— И какой смысл им оставаться в живых? — почти равнодушно спрашивает она.
— А какой смысл оставаться в живых всем остальным?
Глядит на меня, хлопает глазами. И тогда я достаю из рукава козырный туз. Единственный стоящий аргумент.
