Я, в сущности, хороший игрок — в том смысле, что легко обучаюсь новым играм, быстро в них втягиваюсь и охотно подчиняюсь чужим правилам, — но лишь до тех пор, пока мне оставляют возможность считать игру всего лишь игрой и думать, что правила будут меняться по ходу. Когда мне предлагают относиться к игре всерьез, я испытываю почти непреодолимое желание перейти на другое поле.
Но не поднимать же, в самом деле, бунт на «летучем Голландце»…
Вместо бунта предаюсь чревоугодию и братской любви. Нас нынче почему-то мало, да еще и в чайной комнате незнакомый дядька засел — каким ветром его сюда занесло? Явно ведь не из наших. Разглядывает всех с интересом, сам не понимает, почему ему тут так нравится. А ведь приживется, небось, в кафе. С нами-то каши не сваришь, но, возможно, завтра же он сварит отличную кашу с астрологами. Или, скажем, в среду с нумизматами. Или просто с девушкой хорошей однажды познакомится, как вот я с Варенькой в «Кортиле». И, в отличие от меня, будет знать, что делать с такой удачей.
Всех, кажется, здорово забавляет, как я влип. Юрка, тот вообще погибает от внутреннего хохота. С его точки зрения, ситуация анекдотическая.
И он, по большому счету, прав.
Подхожу к нему поболтать. Одно дело проникаться настроением друг друга, и совсем другое — вести связный диалог. Мы все же не телепаты из научно-фантастического сериала, поэтому беседовать о делах приходится по старинке, с участием голосовых связок, губ, языка и гортани.
— Да, — говорю ему, — действительно весело. Обхохочешься… Возьмешь девочку в науку, если ситуация выйдет из-под контроля?
— Можно подумать, она сейчас под контролем, — ухмыляется, не отрываясь от своего драгоценного «Конкистадора». — Ладно, если что, передай своей подружке Знак и присылай ко мне. Учить я ее, строго говоря, не могу, но приглядеть на первых порах — почему нет? Дело привычное. Но ты все же постарайся сам.
— Конечно, постараюсь. Но — ты же видишь, как все складывается. Спасибо тебе.
— Нiма за що, — кривляется, щурит и без того узкие глаза.
Мы оба знаем, что могли бы стать очень хорошими друзьями, если бы жили по-настоящему, а не имитировали жизнь в промежутках между увлекательными путешествиями по чужим будущим. Могли бы, да еще как. Если бы, да кабы.
Но без грибов во рту мы, пожалуй, как-нибудь обойдемся.
В половине одиннадцатого стали понемногу расходиться. Наблюдатель из чайной комнаты тоже ушел, так и не отважившись пересесть к нам поближе и завязать с кем-нибудь знакомство — а ведь как ему хотелось!..
Капа сперва удивилась: почему все так рано разбегаются? — потом поглядела на часы, всполошилась и принялась собираться. Варя прощалась с нею, как с обретенной после долгой разлуки сестричкой, даже телефон записала. Хорошо, что так вышло: если Юрка, в случае чего, станет для нее идеальным инструктором, то Капитолина — это гарантированная моральная поддержка. Задушевная подружка, которой не нужно ничего объяснять: сама все понимает. Куда больше, чем положено людям понимать друг о друге. Со старыми друзьями Вареньке теперь говорить особо не о чем, разве только, одну ложь на другую нанизывать, да греметь этим монистом в темноте под закрытыми веками.
Непростой период; я бы и сам в свое время не отказался от дружеского плеча, а ведь у нее проблем куда больше, чем у меня в ту пору. В отличие от Вари, мне чертовски повезло с учителем. Ну, по крайней мере, я не был в него влюблен.
В том, собственно, и дело.
— Поехали? — спрашиваю.
— Как скажешь, — улыбается. — А мне теперь всегда можно сюда приходить?
— Конечно, — говорю. — Можно — всегда. А по субботним вечерам, пожалуй, даже нужно — в первое время. Ты еще не со всеми перезнакомилась. Ну и вообще такие встречи — они для нашего брата как поливитамины по весне.
— Похоже на то, да…
Мечтательная улыбка не покидает ее лицо. Напротив, укореняется там, обживается понемногу, словно бы решив остаться навсегда. Даже лютый холод, воцарившийся за время нашего отсутствия в машине, не властен над Вариными губами. Дрожит в своей пижонской курточке, скукоживается на ледяном сидении, но — улыбается. Щеночек Сфинкса. Такая хорошая, хоть плачь.
Дар речи Варя обрела минут через пять после того, как я включил печку.
— Наконец-то согрелась, — вздыхает, жмурясь от удовольствия. — Слушай, а так странно все у вас происходит! Со стороны посмотришь, не поймешь даже, что вы друг с другом знакомы. Я ведь думала, у вас настоящее собрание…
— Ага, — смеюсь, — профсоюзное. И протокол кто-нибудь пишет. «Слушали — постановили».
— Ну уж, протокол! Нет, я думала, у вас какие-нибудь тайные масонские ритуалы… Ну, не масонские, конечно. Какие-то свои. Красивые и ужасные. Пока Капа не напомнила мне, что вам совсем не обязательно вслух разговаривать, я вообще не понимала, что происходит. Хотя сидеть там с вами все равно было приятно. Меня, получается, уже приняли? Или пока только поглядели?
— Что значит, «приняли»? Думаешь, это какая-то особая бюрократическая процедура? Все просто: если ты — одна из нас, можешь приходить и чувствовать, что оказалась среди своих, наконец-то. А если нет — что ж, тоже можешь приходить, просто в этом случае ничего не поймешь. Вообще не заметишь, что происходит нечто особенное. Как тот дядечка из чайной комнаты. Ему явно очень понравилась атмосфера в кафе, он теперь туда наверняка каждый вечер ходить станет. Но он ничего так и не понял. Да и что тут поймешь?..
— Странно все, — повторяет Варя. — Другое какое-то измерение. Иные люди, иные обычаи, иные способы быть вместе. Все не так, как в жизни.
— Вот это, — соглашаюсь, — правильно. — Действительно, не так, как в жизни . Мы, и правда, стоим где-то в стороне, спрятались в кустах, на обочине, глядим на дорогу, смотрим длинные, бессвязные сны о путниках, а сами не трогаемся с места. Думаю, с точки зрения стороннего наблюдателя — если предположить, что тут есть за чем наблюдать, — существование накха совершенно бессмысленно. Но — такая уж судьба. Вполне диковинная, не находишь?
— Нахожу. А потом снова теряю. И снова нахожу, — Варя все еще улыбается, но голос ее звучит вполне печально. — Слушай, — говорит вдруг, — все это как-то нечестно получается.
— Что именно — «нечестно»?!
Я, правда, не знаю, что и думать.
— По-хорошему, — объясняет она, — если бы я действительно была одной из «ваших», я должна бы сейчас подпрыгивать от нетерпения и требовать: пошли на охоту! Разве не так?.
. А я-то как раз думаю: хоть бы не нужно было сегодня чужими судьбами заниматься. Пожить бы немного этой вот, текущей жизнью, в которой вдруг наступила ночь, и ты везешь меня куда-то, скорее всего, к себе домой, в Бабушкино, а, в общем, все равно куда, лишь бы вез и — да, ты был прав! — лучше, чтобы эта поездка вообще никогда не закончилась… Но она закончится, понятно. И счетчик твой все тикает, да тикает, и время твое уходит впустую, пока ты со мною тут возишься. Мне нравится, что ты все же возишься, несмотря ни на что, но, в сущности, грустно это все.
— Не выдумывай. Не тикает никакой счетчик. И отправляться, как ты выражаешься, «на охоту» совсем не обязательно. Неужели, думаешь, я тебя стану заставлять?
