— Какие именно?
— Всякие. Ну вот, например, прекрасная необязательная услуга: большой горшок на голову человеку надеть и придержать…
— Зачем?! — изумляюсь. Вот уж воистину огорошил. Чего угодно ожидала, только не этого.
— Что — зачем?.
Вот уж воистину огорошил. Чего угодно ожидала, только не этого.
— Что — зачем?.. А, горшок… Да просто первое, что пришло в голову. Там, знаешь, гул, как в морской раковине, только гораздо сильнее. Мощное впечатление! Меня однажды приятель накрыл здоровенной такой керамической кадкой, я потом весь день бродил контуженный, но счастливый. Так что горшок — это важно.
— Хороший у тебя рай получается, — улыбаюсь. — Приятный и какой-то… несолидный. Именно то, что надо.
— Рад, что тебе нравится… И да, кстати, само сознание тоже должно быть переменчиво. Какой же это рай, если воспринимать все всегда одним и тем же способом? Дисбат это, а не рай.
— Слушай, — говорю, — но ведь получается, ты уже практически в раю?
— Ну да, в каком-то смысле, — соглашается рассеяно. — По крайней мере, базовый принцип: переменчивость, — вполне соблюден. Дело за деталями… Хотя, вот сейчас, сегодня, когда мы с тобой катаемся по городу, бродим по кафе, воруем чужие судьбы, болтаем о всякой ерунде в промежутках — да, очень похоже.
Ого. Выходит, я у нас подходящий спутник для райских посиделок? Что ж, запомним. Что и запоминать, если не такие вот мелочи? Приятное, черт побери, признание, хоть и сделано почти случайно, почти в шутку.
Расхрабрившись, я решила совершить еще одну вылазку, на сей раз, положившись на собственный, самостоятельный выбор. И, как ни удивительно, облизала пальчики в третий раз.
Можно было подумать, что бритый налысо, небрежно, но шикарно одетый мужчина, похожий одновременно на полководца и подростка, последовательно, до тошноты напивавшийся за соседним столиком в ознаменование очередного краха своей очередной карьеры, подслушал наш разговор и сознательно выстроил свою судьбу в полном согласии с мечтами моего наставника.
По крайней мере, разнообразия и легкости в его жизни хватало. Нескончаемые путешествия, добрая дюжина профессий и на порядок больше увлечений, бесчисленное множество бурных, но коротких романов с мальчиками и девочками, преимущественно студентами — и те, и другие интересовали его в равной мере, пока не начинали выглядеть и рассуждать, как взрослые. Он был напрочь лишен моральных принципов, повиновался лишь зову собственной природы и шел напролом, куда глаза глядят, не задумываясь о последствиях. Но в силу все той же своей природы, оставлял за спиной не пустыню, а цветущие сады, да ярмарочные балаганы; последние — много чаще.
Я провела в его атласной шкурке лет десять и покинула ее не в трудный час, а, напротив, на пике очередного взлета. Впервые мне удалось не только худо-бедно контролировать процесс, держать как-то дистанцию между собственным и чужим сознанием, но и самостоятельно прервать путешествие. Мною, как ни странно, руководило великодушие. «Несправедливо, если такой славный человек не получит никакого удовольствия от собственной замечательной жизни», — примерно так я решила. Хотя сформулировала уже потом, задним числом; на самом-то деле, это был импульс, порыв, вдохновенный, почти не поддающийся объяснению поступок.
Рыжий убедился, что я в порядке, посоветовал заказать кофе по-ирландски, который якобы способствует окончательному возвращению в реальность, и надолго умолк. Призадумался. Кажется, моя самостоятельность здорово его удивила.
— Делаешь успехи, — говорит, наконец. — Не думал, что так быстро освоишься. С таким репетитором, как я, могла бы всю жизнь в двоечницах проходить…
Смеется. Кажется, правда, очень доволен.
— Теперь у меня есть для тебя подарок, — объявляю.
Кажется, правда, очень доволен.
— Теперь у меня есть для тебя подарок, — объявляю. — Или даже два. Или больше. Запаслась. Научишь меня, как дарить свои воспоминания?
— Научу, конечно. Но попозже. Спешить нам особо некуда; к тому же, это умение по традиции передают в самом конце. После того, как научишься самостоятельно путешествовать. Совсем без моей помощи, даже в мое отсутствие. Тогда и подарки дарить можно.
— Теперь я, наверное, быстро всему научусь, — обещаю. — Сегодня мне по-настоящему понравилось. Теперь я понимаю, что можно этим заниматься не только ради того, чтобы ты со мной продолжал возиться, но и ради собственного удовольствия.
— Удивительно хорошо, если так. Я-то думал, что все испортил…
— Ты ничего не испортил. Без тебя вообще ничего не было бы. Без тебя я бы сейчас сидела в своей комнате, или еще где-нибудь, играла бы в «сапера», подумывала бы, что, в общем, пора спать, а перед сном почитать что-нибудь хорошо бы… Ерунда, а не жизнь.
— Но ведь тебе нравилось?
— Ну, как сказать… Как пауза между двумя жизнями, прошлой и будущей — да, вполне нравилось. Уютная, покойная, безопасная яма, заполненная сладкой ватой, отличное место для отдыха. Но если бы пришлось признать, что это и есть моя жизнь — ужас! А ведь да, это была самая настоящая жизнь, но без вкуса и запаха, как манная каша, сваренная на дистиллированной воде.
Кивает, очень серьезно.
— Хорошо, что ты это понимаешь. И ты, пожалуйста, имей в виду: как бы все не обернулось, дистиллированной манной кашей твоя жизнь больше никогда не будет. Только это и важно, по большому счету.
— Наверное, — говорю, уставившись на ободранные носки собственных зимних ботинок. — Наверное, так.
Стоянка XVI
Знак — Весы.
Градусы — 12*51’26″ — 25*42’51″
Названия европейские — Альсибена, Альгинит, Азубене, Ахубен.
Названия арабские — аз-Зубанан — «Две Клешни».
Восходящие звезды — альфа и бета Весов.
Магические действия — заговоры на ненависть.
Варенька умаялась после давешних подвигов, еще в машине носом клевать начала. Уснула почти сразу же, так что конец наспех выдуманной сказки о крысенке, который родился в трюме «Летучего Голландца» и твердо вознамерился оттуда удрать, я сочинял уже не для нее, а исключительно для собственного удовольствия. Или все же надеялся, что Варя слышит меня сквозь сон? Или мне вовсе не было дела до слушательницы?
А черт его (меня) знает. Кто разберет? Уж, во всяком случае, не мы с чертом. Оба сломаем в этом деле ногу; надеюсь, всего одну на двоих.
И не только о сказке речь, ясное дело. Речь, в общем, вовсе не о сказке. Сказка сказкой, но я, правда, не понимаю уже, что делаю по велению сердца, а что — из стратегических соображений. Ну, или тактических, не важно.
Важно, что я сам толком не ведаю, где пролегают границы моей искренности. Да и есть ли они вообще? И бываю ли я искренним хоть пять минут в день? Или, чего доброго, остаюсь искренним всегда?
Вечно так. Всякий раз, вывернувшись наизнанку, обнаруживаю, что ткань моего бытия — двусторонняя, а потому и на изнанке все выглядит красиво, на худой конец, пристойно; только цвета узоров поменялись местами, обычное дело, а так — никакой разницы.
Даже вывернувшись, выставив на всеобщее обозрение собственные беззащитные потроха, можно, оказывается, продолжать пускать алмазную пыль в нежные, близорукие чужие глаза.
Боль и мука подлинные — потроха-то действительно наружу, — а изнанка все равно фальшивая, праздничная. Все узлы и мертвые петли надежно спрятаны в несуществующем пространстве, между двумя лицевыми сторонами, не доберешься, не докопаешься.
