— Ну и что?
— Он захотел убедиться, скупердяйка я или нет, и придумал эту историю с Пикаром. Если только его не надоумили.
— Кто же мог его надоумить?
— Не знаю. Многие считают, что я, старуха, вцепилась в мальчика. Достаточно посмотреть на рожи здешних проституток, когда они видят нас вместе.
— Вы думаете, его волнуют их пересуды?
— Нет. Но есть люди, которые полагают, что действуют ради его блага, когда восстанавливают его против меня.
— Послушайте, — сказал Матье, — не стоит церемониться: если вы намекаете на меня, то ошибаетесь.
— Что ж, — холодно произнесла Лола, — возможно. Наступило молчание, затем она резко спросила:
— Почему, когда вы с ним сюда приходите, всегда происходят сцены?
— Не знаю. Я ничего для этого не делаю. Кстати, сегодня я не хотел приходить… Думаю, что он привязан к каждому из нас поразному, и он нервничает, когда видит нас двоих одновременно.
Лола мрачно и напряженно смотрела перед собой. Наконец она сказала:
— Запомните хорошенько: я не хочу, чтоб его у меня отобрали. Я знаю, что не причиняю ему зла. Когда я ему надоем, он меня бросит, это случится довольно скоро. Но я не хочу, чтоб у меня его отняли другие.
«Она откровенничает», — подумал Матье. Безусловно, под влиянием наркотика.
Безусловно, под влиянием наркотика. Но было и другое: она ненавидела Матье, и все-таки то, что она ему сейчас говорит, она не посмела бы сказать другим. Между нею и им, несмотря на ненависть, было нечто вроде солидарности.
— Я тоже не хочу, чтобы его у вас отняли, — сказал он.
— Ой ли? — недоверчиво проговорила Лола.
— Ваши подозрения безосновательны. Ваши отношения с Борисом меня не касаются. А если бы они меня и касались, я бы их одобрил.
— У меня была такая мысль: он считает себя за Бориса ответственным, потому что он его преподаватель.
Она замолчала, и Матье понял, что не убедил ее. Казалось, она подыскивала слова.
— Я… я знаю, что я немолода, — с трудом вымолвила она, — я и без вас это понимаю. Но именно поэтому я могу ему помочь: есть кое-что, чему я могу его научить, — с вызовом добавила она. — Да и кто вам сказал, что я слишком стара для него? Он меня любит такой, какая я есть, он счастлив со мной, когда ему не вбивают в голову обратного.
Матье молчал. Лола крикнула с горячечной неуверенностью:
— Вы, однако, должны бы знать, что он меня любит! Он вам непременно об этом сказал бы, потому что он вам говорит все.
— Я уверен, что он вас любит, — сказал Матье.
Лола устремила на него тяжелый взор.
— Я видывала виды и не строю иллюзий, но я вам вот что скажу: этот мальчик — мой последний шанс. А в общем, делайте, что хотите.
Матье ответил не сразу. Он смотрел на танцующих Бориса и Ивиш, он хотел сказать Лоле: «Не будем спорить, вы ведь сами видите, что мы одинаковы». Но это сходство, по правде говоря, вызывало у него отвращение; в любви Лолы, несмотря на ее неистовство, несмотря на ее стойкость, было нечто дряблое и ненасытное. Однако он пробормотал:
— Вы говорите это мне… Но я это знаю так же хорошо, как и вы.
— Почему так же хорошо, как и я?
— Мы с вами похожи.
— Что вы имеете в виду?
— Посмотрите на нас и посмотрите на них.
Лола презрительно скривилась.
— Мы не похожи, — отрезала она.
Матье пожал плечами, и, так и не примиренные, они замолчали. Оба смотрели на Бориса и Ивиш: те танцевали, они были жестокосердны, даже не зная об этом. А может быть, просто мало знали. Матье сидел рядом с Лолой, они не танцевали, потому что это совсем не подобало их возрасту. «Нас должны принимать за любовников», — подумал он. Он услышал, как Лола про себя шептала: «Если б только я была уверена, что это для Пикара».
Борис и Ивиш вернулись. Лола с усилием встала. Матье подумал, что сейчас она упадет, но она оперлась о стол и глубоко вздохнула.
— Пойдем, — сказала она Борису, — мне нужно с тобой поговорить.
— Ты не можешь сделать это здесь?
— Нет!
— Тогда подожди, когда заиграет оркестр, и мы потанцуем.
— Нет, — сказала Лола, — я устала. Пойдем в мою гримерную. Простите меня, моя маленькая Ивиш.
— Я пьяна, — любезно хихикнула Ивиш.
— Мы сейчас вернемся, — пообещала Лола, — впрочем, скоро мой выход.
Лола ушла, Борис неохотно последовал за ней. Ивиш упала на стул.
— Я правда пьяна, — сказала она, — на меня накатило во время танца. Матье промолчал.
— Почему они ушли? — спросила Ивиш.
— Им надо объясниться. И потом Лола только что приняла наркотик. Знаете, после первого приема в голове лишь одна мысль — принять еще.
— Думаю, мне понравились бы наркотики, — мечтательно проговорила Ивиш.
— Естественно.
— Ну и что? — возмутилась она. — Если я обречена всю жизнь оставаться в Лаоне, нужно ведь чем-то увлекаться.
Матье замолчал.
— А-а, поняла! — сказала она.
Матье замолчал.
— А-а, поняла! — сказала она. — Вы на меня злитесь, потому что я пьяна.
— Нет.
— Да. Вы меня осуждаете.
— С чего бы? К тому же вы не так уж и пьяны.
— Я чу-до-вищ-но пьяна, — с удовлетворением проскандировала Ивиш.
Люди начинали расходиться. Вероятно, было уже часа два ночи. В своей гримерной, грязной, обитой красным бархатом комнатенке со старым зеркалом в позолоченной раме, Лола угрожала и умоляла: «Борис! Борис! Борис! Ты меня сводишь с ума». А Борис опускал голову, боязливый и упрямый. Длинное черное платье, кружащееся среди красных стен, черное посверкиванье платья в зеркале, всплеск прекрасных белых рук, извивающихся со старомодной патетикой. А потом Лола внезапно зайдет за ширму и там, в самозабвении, запрокинув голову, как бы останавливая кровотечение из носа, вдохнет две щепотки белого порошка. Лоб Матье блестел от испарины, но он не смел его вытереть, ему было стыдно потеть в присутствии Ивиш; она без передышки танцевала, но оставалась бледной и сухой. Сегодня утром она сказала: «Мне противны эти влажные руки», — и он уже не знал, что делать со своими руками. Он чувствовал себя слабым и уставшим, у него не осталось ни одного желания, он ни о чем больше не думал. Время от времени он говорил себе, что скоро взойдет солнце, что нужно будет снова что-то предпринимать, звонить Марсель, Саре, прожить от начала до конца новый день, и это казалось ему невероятным. Он предпочел бы бесконечно оставаться за этим столом, под этим искусственным освещением, рядом с Ивиш.
— Я развлекаюсь, — пьяным голосом сказала Ивиш.
Матье посмотрел на нее: она была в состоянии радостного возбуждения, которое из-за любого пустяка могло обернуться яростью.
— Плевала я на экзамены, — сказала Ивиш, — если провалюсь, буду только рада. Сегодня вечером я хороню свою холостяцкую жизнь.
Она улыбнулась и восторженно сказала:
— Сверкает, как маленький бриллиант!
— Что сверкает, как маленький бриллиант?
— Это мгновенье. Оно круглое, оно подвешено в пустоте, как маленький бриллиант, я никогда не умру.
Она взяла нож Бориса за рукоятку, прижала лезвие к краю стола и забавлялась, сгибая его.
— Что с ней? — вдруг спросила она.
— С кем?
— С женщиной в черном рядом со мной. Она не перестает осуждать меня, с тех пор как пришла сюда.
Матье повернул голову: женщина в черном искоса смотрела на Ивиш.
— Ну что? — спросила Ивиш. — Разве не так?
— Думаю, что да.
Он увидел злую приплюснутую мордочку Ивиш, злопамятные и туманные глаза и подумал: «Лучше помолчу». Женщина в черном хорошо поняла, что они говорили о ней: она приняла величественный вид, ее муж проснулся и посмотрел на Ивиш, широко раскрыв глаза. «Как это неприятно», — подумал Матье. Он почувствовал себя утомленным и трусливым, он все бы отдал, только б не возникло скандала.
