— Андре. Она сама там была.
— У той бабки, которая ей в прошлом году все расковыряла? Скажешь тоже: ведь у Андре тогда полгода ушло, чтобы очухаться. Я против.
— Ты что, собираешься стать отцом?
Она высвободилась и села на некотором расстоянии от Матье. Вид у нее был суровый, но не по-мужски. Она положила ладони на бедра, руки ее походили на ручки терракотовой вазы. Матье заметил, что лицо ее посерело. Воздух был розовым и сладковатым, они вдыхали аромат розы, глотали его — и вдруг это серое лицо, этот неподвижный взгляд. Казалось, она с трудом сдерживает кашель.
— Подожди, — сказал Матье, — все так неожиданно: мне надо подумать.
Руки Марсель задрожали; она проговорила с внезапным пылом:
— Я не нуждаюсь в твоих размышлениях; не тебе об этом думать.
Она повернулась и посмотрела на него. Она смотрела на его шею, плечи, живот, потом ее взгляд скользнул ниже. Вид у нее был удивленный. Матье побагровел и сомкнул ноги.
— Здесь ты ничем мне не поможешь, — повторила Марсель.
И добавила с вымученной иронией:
— Теперь это дело женское.
Губы ее при этих словах сжались: сиренево-алый рот, казалось, пожирающий подобно багряному насекомому ее пепельно-серое лицо. «Она чувствует себя униженной, — подумал Матье, — она меня ненавидит». Он ощутил приступ тошноты. Комната внезапно лишилась розовой дымки; между предметами обозначились огромные пустоты. Матье подумал: «В этом повинен я!» Лампа, зеркало со свинцовыми бликами, каминные часы, кресло, полуоткрытый шкаф вдруг показались ему безжалостными механизмами: их завели, и они влачили в пустоте свое хрупкое существование с непреклонным упорством, точно чрево шарманки, непрерывно наигрывающей одну и ту же мелодию. Матье встряхнулся, как бы силясь вырваться из этого мрачного затхлого мирка. Марсель не шевелилась, она продолжала смотреть на низ его живота и на этот виноватый цветок, прикорнувший меж его бедер. Матье знал: ей хочется кричать и биться в рыданиях, но она этого не сделает из страха разбудить мадам Дюффе. Неожиданно он схватил Марсель за талию и привлек к себе. Она припала к его плечу и всхлипнула трижды или четырежды, но без слез. Это все, что она могла себе позволить: безмолвная буря.
Когда Марсель подняла голову, она уже успокоилась и обрела прежнюю рассудительность. Она сказала:
— Извини, мальчуган, но мне нужна была разрядка: с самого утра держусь. Естественно, я тебя ни в чем не упрекаю.
— Однако у тебя есть на это право, — сказал Матье, — мне нечем гордиться. Это в первый раз… Черт возьми, какая мерзость! Я сглупил, а ты расплачиваешься. И вот случилось то, что случилось. Послушай, а что это за бабка, где она живет?
— Улица Морер, 24. Кажется, бабка довольно странная.
— Так я и думал. Ты скажешь ей, что пришла от Андре?
— Да. Бабка берет всего четыреста франков. Знаешь, похоже, это ничтожная сумма, — трезво проговорила Марсель.
— Да. Согласен, — с горечью отозвался Матье, — короче, тебе повезло.
Он чувствовал себя неловко, как жених. Неуклюжий детина, к тому же совершенно голый, принес несчастье, а теперь улыбается, чтобы заставить забыть о себе. Но она не могла забыть о нем: она видела его белые бедра, мускулистые, коротковатые, его самодовольную нагловатую наготу. Какое-то причудливое наваждение. «Будь я на ее месте, мне захотелось бы исколошматить эту мясистую тушу». Он сказал:
— Меня как раз волнует, что она берет слишком мало.
— Ну уж нет, — сказала Марсель. — Это редкостная удача. У меня как раз есть четыре сотни: приготовила их для портнихи, но она может и подождать. И знаешь, — добавила она твердо, — я уверена, что бабка позаботится обо мне не хуже, чем в этих знаменитых подпольных абортариях, где сдирают за милую душу по четыре тысячи франков. Да у нас и нет выбора.
— У нас нет выбора, — повторил Матье. — Когда ты к ней поедешь?
— Завтра, около полуночи. Кажется, она принимает только по ночам. Чудно, да? Думаю, она малость тронутая, но это как раз удобно из-за мамы. Днем она занята в галантерейной лавке; она почти никогда не спит. Входишь через двор, видишь свет под дверью — значит, бабка там.
— Ладно, — сказал Матье, — я пойду туда сам. Марсель недоуменно посмотрела на него.
— С ума сошел? Она тебя выгонит, она примет тебя за легавого.
— Я все равно пойду, — упрямо повторил Матье.
— Но зачем? Что ты ей скажешь?
— Я хочу убедиться своими глазами, я должен посмотреть, что там такое. Если мне не понравится, ты туда не пойдешь. Я не хочу, чтобы тебя искромсала какая-то полоумная старуха. Скажу, что пришел от Андре, что у меня есть подруга, у которой неприятности, но сейчас у нее грипп, или что-нибудь в этом роде.
— А потом? Куда я пойду, если там не получится?
— У нас есть день-другой, чтоб обернуться. Завтра схожу к Саре, она наверняка кого-то знает. Помнишь, она сначала не хотела иметь детей?
Марсель, казалось, немного расслабилась, она погладила его по затылку.
— Как ты мил, мой мальчик, я не очень хорошо понимаю твои замыслы, вижу только, что ты хочешь что-нибудь для меня сделать; ты, наверное, готов прооперироваться вместо меня?
Она обвила его шею красивыми руками и добавила тоном дурашливого смирения:
— Если ты обратишься к Саре, она точно пошлет тебя к какому-нибудь еврею.
Матье обнял ее, она обмякла.
— Миленький мой, миленький…
— Сними рубашку.
Марсель повиновалась, он опрокинул ее на кровать и стал ласкать ее грудь. Он любил ее крупные припухшие соски. Марсель вздыхала, закрыв глаза, покорная, предощущающая. Веки ее были зажмурены. Матье подумал: «Она беременна». И снова сел. В его голове еще звучала какая-то будоражащая мелодия.
— Послушай, Марсель, сегодня ничего не получится. Мы оба слишком взволнованы. Прости.
Марсель что-то сонно пробурчала, потом резко поднялась и запустила обе руки в волосы.
— Как хочешь, — холодно сказала она. И более любезно добавила:
— Конечно, ты прав, мы сегодня слишком нервничаем. Я ждала твоих ласк, но боялась, что у тебя ничего не получится.
— Увы! — вздохнул Матье. — Так оно и вышло, и нам больше нечего бояться.
— Знаю, но я этого не хотела. Не знаю уж как сказать, но ты всегда внушал мне какой-то страшок.
Матье встал.
— Баста. Так я пойду к этой старухе?
— Да. И завтра позвонишь мне.
— А я не смогу тебя завтра увидеть? Так было бы проще.
— Нет, только не завтра вечером. Если хочешь послезавтра.
Матье надел рубашку и брюки. Поцеловал Марсель в глаза.
— Ты на меня не сердишься?
— Ты ни при чем. Это случилось единственный раз за семь лет, тебе не в чем себя упрекнуть. А я-то тебе не противна?
— Ты с ума сошла.
— Знаешь, я сама себе немного противна, мне сейчас кажется, что я всего лишь огромное вместилище еды.
— Милая малышка, — нежно сказал Матье. — Бедная моя малышка. Не пройдет и недели, как все уладится, я тебе обещаю. Он бесшумно открыл дверь и выскользнул из комнаты, держа туфли в руках. На площадке он оглянулся: Марсель все еще сидела на кровати.
Она улыбалась ему, но Матье казалось, что втайне она на него злится.
Напряжение в глазных яблоках наконец отпустило. Марсель больше на него не смотрела, и ему не приходилось следить за выражением своих глаз. Окутанная темной одеждой и покровом ночи, его повинная плоть чувствовала себя под защитой, мало-помалу она оживала, обретая прежнюю теплоту и невиновность. В голове свербило: масленка, принести послезавтра масленку, как бы ее не забыть? Наконец-то Матье был один.
