— Я его поторопил, так как в моем распоряжении только пятнадцать минут. Смех Матье осекся.
— Пятнадцать минут! — Он живо добавил: — Знаю, знаю, ты не распоряжаешься своим временем. Молодец, что ты вообще зашел.
— По правде говоря, я сегодня занят весь день. Но утром, когда я увидел твою физиономию, подумал: непременно нужно с ним потолковать.
— У меня была неважная физиономия?
— Да, бедолага, да. Желтоватая, малость отечная, с нервным тиком на веках и в уголках губ. Он с чувством добавил:
— Я себе сказал: не хочу, чтоб его доконали.
Матье кашлянул.
— Не думал, что у меня столь выразительное лицо… Я дурно спал, — с усилием добавил он. — У меня неприятности… знаешь, как у всех: обычные денежные затруднения.
Брюне явно не поверил.
— Если только это, тем лучше, — сказал он. — Ты непременно выпутаешься. Но у тебя скорее вид человека, обнаружившего, что он жил идеями, которые себя не оправдали.
— А, эти идеи… — сказал Матье, неопределенно махнув рукой. Он посмотрел на Брюне с покорной благодарностью и подумал: «Вот почему он пришел. У него был занятый день, уйма важных встреч, а он нашел время прийти мне на помощь». Но все-таки было бы лучше, если бы Брюне просто захотел его повидать.
— Послушай, — сказал Брюне, — буду говорить напрямик, я пришел предложить тебе: хочешь вступить в партию? Если ты согласен, я тебя увожу с собой, и за двадцать минут все будет сделано…
Матье вздрогнул.
— В коммунистическую партию? — спросил он. Брюне засмеялся, веки его сощурились, он показал ослепительные зубы.
— Конечно, — сказал он, — ты что, хочешь, чтобы я заставлял тебя вступать в «Боевые кресты» де ля Рока?
Наступило молчание.
— Брюне, — мягко спросил Матье, — почему ты так хочешь, чтобы я стал коммунистом? Для моего блага или для блага партии?
— Для твоего блага, — ответил Брюне, — и не надо меня подозревать в том, что я стал вербовщиком коммунистической партии. Пойми: партия в тебе не нуждается. Ты представляешь для нее не более чем некоторую интеллектуальную ценность, а таких интеллектуалов у нас пруд пруди. Это ты нуждаешься в партии.
— Стало быть, это для моего блага, — повторил Матье. — Для моего блага… Послушай, — резко сказал он, — я не ждал твоего… твоего предложения, ты меня застал врасплох, но… но я хочу знать твою точку зрения. Ты понимаешь, что я живу в окружении юнцов, которые заняты только собой и восхищаются мной из принципа? Никто никогда не говорит со мной обо мне; мне и самому порой трудно себя найти. Итак? Ты думаешь, что мне необходимо активно включиться?
— Да, — уверенно сказал Брюне. — Да, тебе необходимо активно включиться. Разве ты сам этого не чувствуешь?
Матье грустно улыбнулся: он думал об Испании.
— Ты шел своей дорогой, — продолжал Брюне. — Ты сын буржуа, ты не мог прийти к нам просто так. Тебе нужно было освободиться. Но для чего свобода, как не для того, чтобы активно включиться? Ты положил тридцать пять лет на то, чтобы очистить себя, а результат — пустота. Ты странный человек, — заметил он с дружеской улыбкой. — Ты живешь в воздухе, ты обрубил свои буржуазные корни, у тебя никакой связи с пролетариатом, ты паришь, ты абстрактность, вечно отсутствуешь. Но это не может нравиться тебе постоянно.
— Да, — сказал Матье, — это нравится недолго. Он подошел к Брюне и потряс его за плечи, он сильно его любил.
— Ах ты, чертов зазывала, — сказал он ему, — проститутка ты этакая. Мне доставляет удовольствие, что ты мне все это говоришь.
Брюне рассеянно ему улыбнулся: он продолжил свою мысль:
-Ты отказался от всего, чтобы быть свободным. Сделай еще один шаг, откажись от самой своей свободы — и все тебе воздается сторицей.
— Ты говоришь, как поп, — смеясь, сказал Матье. — Нет, но серьезно, старик, это не было бы с моей стороны жертвой. Поверь, мне хорошо известно, что я обрету все: плоть, кровь, подлинные страсти. Знаешь, Брюне, я кончил тем, что потерял чувство реальности: ничто мне не кажется абсолютно подлинным.
Брюне не ответил: он размышлял. У него было тяжелое, обрюзгшее лицо кирпичного цвета, рыжие ресницы, очень светлые и очень длинные. Он был похож на пруссака. Каждый раз, видя его, Матье испытывал нечто вроде беспокойного любопытства, сосредоточившегося в ноздрях, он осторожно втягивал воздух, ожидая ощутить острый звериный запах. Но у Брюне не было запаха.
— Вот ты реален, — сказал Матье.
— То, к чему ты прикасаешься, имеет подлинный вид. С тех пор, как ты у меня в комнате, она мне кажется вполне реальной и вызывает отвращение.
Он быстро добавил:
— Ты человек.
— Человек? — удивленно переспросил Брюне. — Ну разумеется. Но что ты хочешь этим сказать?
— Ничего, кроме того, что сказал: ты избрал для себя участь человека.
И про себя Матье подумал: «Да, человека. С крепкими, немного напряженными мышцами, человека, мыслящего суровыми лапидарными истинами, человека уравновешенного, замкнутого, уверенного в себе, земного, не подчиняющегося ни ангельским искушениям искусства, ни искусам психологии и политики. Сплошной человек, ничего, кроме человека». Матье в его присутствии чувствовал себя некрасивым, постаревшим, неладно скроенным, обуреваемым всеми смехотворными наваждениями. Он подумал: «А вот я на человека мало похож».
Брюне встал и подошел к Матье.
— Ну так поступай так же, как я, — сказал он, — кто тебе мешает? Ты что, воображаешь, будто сможешь всю жизнь прожить ни тем ни сем?
Матье в нерешительности посмотрел на него.
— Конечно, — сказал он, — конечно. Если я что-то и выберу, то только вас, третьего не дано.
— Третьего не дано, — повторил Брюне. Он немного подождал и спросил: — Так что?
— Дай мне собраться с духом, — сказал Матье.
— Собирайся, — сказал Брюне, — но поторопись, завтра ты постареешь, у тебя сложатся маленькие привычки, и ты станешь рабом своей свободы. А может, постареет и весь мир.
— Не понимаю, — признался Матье.
Брюне посмотрел на него и выпалил:
— В сентябре будет война.
— Ты смеешься? — сказал Матье.
— Можешь мне поверить, англичане это знают, и французское правительство уже предупреждено: во второй половине сентября немцы вторгнутся в Чехословакию.
— Эти сведения… — поморщился Матье.
— Ты что, ничего не понимаешь? — возмутился Брюне. Но тут же осекся и добавил помягче: — Действительно, если б ты понимал, мне бы не приходилось ставить точки над i. Так слушай, ты такое же пушечное мясо, как и я. Представь себе, что ты откуда-то приехал в страну, где сейчас находишься: та рискуешь лопнуть, как пузырь, за тридцать пять лет ты проспал свою жизнь, и в один прекрасный день какая-нибудь граната взорвет твои сновидения, и ты умрешь, не проснувшись. Ты был абстрактным служащим, ты будешь смехотворным воителем и погибнешь, ничего не поняв, только ради того, чтобы господин Шнейдер сохранил свои дивиденды на заводах «Шкоды».
— А ты? — спросил Матье. И, улыбаясь, добавил: — Боюсь, старина, что марксизм не уберегает от пуль.
— Я боюсь того же, — сказал Брюне. — Знаешь, куда меня пошлют? За линию Махино: это стопроцентная мясорубка.
— В чем же дело?
— Это отнюдь не осознанная необходимость. Но теперь ничто не может отнять смысл у моей жизни и не помешает ей стать судьбой.
Он тут же живо добавил:
