— Здравствуйте, Матье, — сказала Ивиш. Она не улыбнулась, но у нее не было и удивленного или рассерженного вида; казалось, она считала присутствие Матье совершенно естественным. Борис быстрым жестом показал на толпу.
— Уйма народу! — удовлетворенно сказал он.
— Да, — согласился Матье.
— Хотите на мое место?
— Нет, не стоит; вы его уступите Лоле.
Он сел. Площадка опустела, на эстраде музыкантов больше не было: гаучо закончили свое танго, их должен был сменить негритянский джаз-банд.
— Что вы пьете? — спросил Матье.
Вокруг галдели, Ивиш приняла его неплохо: он был пронизан влажным теплом, он радовался счастливой плотности, благодаря которой чувствовал себя человеком среди других людей.
— Водку, — сказала Ивиш.
— Вот как, вы теперь ее любите?
— Она крепкая, — не уточняя, пояснила Ивиш.
— А это что? — спросил Матье, из чувства справедливости показав на белую пену в бокале Бориса. Борис смотрел на Матье с веселым изумленным восхищением, и тот смутился.
— Это отвратительное пойло, — сказал Борис, — коктейль по рецепту бармена.
— Вы его заказали из вежливости?
— Уже три недели он мне выламывает руки, заставляет попробовать. Он не умеет делать коктейли. Он стал барменом, потому что был фокусником. Говорит, это одно и то же ремесло, но он ошибается.
— Думаю, все дело в шейкере, — сказал Матье, — и потом, когда разбивают яйца, необходима ловкость рук.
— Тогда лучше было бы стать жонглером. Я бы так и не выпил эту чертову микстуру, если б сегодня вечером не одолжил у него сто франков.
— Сто франков? — удивилась Ивиш. — Но у меня они есть.
— У меня тоже, — сказал Борис, — но у него я взял потому, что он бармен.
У бармена всегда следует брать в долг, — объяснил он с оттенком педантичности.
Матье посмотрел на бармена. Тот стоял за стойкой, весь в белом, скрестив руки, и с невозмутимым видом курил сигарету.
— Я бы хотел быть барменом, — признался Матье, — вероятно, это забавно.
— Это бы вам дорого обошлось, — ухмыльнулся Борис, — вы бы все перебили.
Наступило молчание. Борис смотрел на Матье, а Ивиш — на Бориса. «Я здесь лишний», — с грустью подумал Матье.
Метрдотель протянул ему карту шампанских вин: нужно было сосредоточиться, у него оставалось не более пятисот франков.
— Виски, — заказал Матье.
Внезапно он ужаснулся этой бережливости и той тоненькой пачке, что болталась в его кошельке. Он окликнул метрдотеля.
— Подождите! Лучше шампанского.
Он снова взял карту. «Мумм» стоило триста франков.
— Вам оно понравится, — сказал он Ивиш.
— Нет. Да, — заколебалась она. — Пожалуй.
— Принесите «Мумм» с красной лентой.
— Рад буду выпить шампанского, — сказал Борис, — потому что я его не люблю. Нужно привыкать.
— Вы оба какие-то противоестественные, — заметил Матье, — всегда пьете то, чего не любите.
Борис расцвел: он обожал, когда Матье говорил с ним таким тоном. Ивиш поджала губы. «Им ничего нельзя сказать, — с некоторым раздражением подумал Матье. — Всегда один из них обижается». Они сидели здесь, напротив него, внимательные и суровые; они видели его по-своему, и тот, и другой хотели, чтобы он соответствовал их представлениям. Но совпадения не получалось.
Они замолчали.
Матье вытянул ноги и довольно улыбнулся. Звуки труб, кисловатые и победоносные, временами доходили до него; у него не было желания обнаружить в них какую-то мелодию: это было здесь, вот и все, производило шум и давало ему огромное чувственное наслаждение. Разумеется, Матье очень хорошо понимал, что он человек пропащий; но здесь, в дансинге, за этим столиком, среди таких же пропащих, как и он, людей все это не имело особого значения и было совсем не тягостно. Он повернул голову: бармен все еще витал в облаках; справа от него стоял в одиночестве какой-то изможденный господин с моноклем, а другой, чуть дальше, тоже один, сидел с дамской сумочкой перед тремя фужерами; его жена и друг, наверно, танцевали, вид у него был скорее удовлетворенный: он широко зевал, прикрывая рот рукой, глазки его умильно жмурились. Повсюду улыбающиеся и чистенькие лица с изнуренными глазами. Матье вдруг почувствовал себя связанным со всеми этими людьми, которым было бы лучше вернуться домой, но они не имели на это сил и оставались здесь, куря тонкие сигареты и попивая коктейли с металлическим привкусом, они улыбались, и уши их, видимо, страдали от музыки; они смотрели опустошенными глазами на осколки своей судьбы; Матье почувствовал негромкий призыв покорного и презренного счастья: «Быть, как они…» Он испугался и, вздрогнув, повернулся к Ивиш. Какой бы она ни была злопамятной и отчужденной, тем не менее она его единственная опора. Ивиш смотрела на прозрачную жидкость, оставшуюся у нее в бокале, и беспокойно поглядывала по сторонам.
— Нужно выпить залпом, — сказал Борис.
— Не делайте этого, — остановил ее Матье, — вы обожжете горло.
— Водку пьют залпом, — строго настаивал Борис.
Ивиш взяла бокал.
— Лучше уж залпом, чтобы скорее с этим покончить.
— Нет, не пейте, подождите шампанского.
— Мне необходимо это проглотить, — с раздражением сказала она, — я хочу веселиться.
Она откинулась назад, поднеся бокал к губам, и вылила содержимое в рот, как будто наполняла графин. Секунду она оставалась в том же положении, с этой огненной лужицей во рту, не решаясь глотнуть.
Секунду она оставалась в том же положении, с этой огненной лужицей во рту, не решаясь глотнуть. Матье страдал вместе с ней.
— Глотай! — поторопил ее Борис. — Представь себе, что это вода, только и всего.
Шея Ивиш раздулась, она поставила бокал с ужасной гримасой, глаза ее были полны слез. Темноволосая дама, их соседка, выйдя на мгновение из грустной мечтательности, бросила на нее укоризненный взгляд.
— Фу! — выдохнула Ивиш. — Жжет… это просто огонь!
— Я тебе куплю бутылку, чтобы ты упражнялась, — сказал Борис.
Ивиш секунду размышляла.
— Лучше тренироваться на коньяке, он крепче. — Она добавила с некоторой тревогой: — Думаю, теперь я повеселюсь. Никто ей не ответил. Она живо повернулась к Матье: в первый раз она на него смотрела.
— Вы хорошо переносите спиртное?
— Он? Он неподражаем, — сказал Борис. — Однажды я видел, как он выпил семь порций виски, рассказывая мне о Канте. В конце я уже не слушал, захмелел вместо него.
Это была правда: даже таким способом Матье не мог потерять себя. Пока он пил, он цеплялся. За что? Вдруг он снова увидел Гогена, толстое бледное лицо с опустошенным взглядом; он подумал: «За свое человеческое достоинство». Он боялся, что, забудься он хоть на мгновение, он внезапно обнаружит в своей голове, растерянной, плывущей, как знойный туман, мыслишку мухи или же таракана.
— Я боюсь опьянеть, — покорно объяснил он, — я пью, но отвергаю опьянение всем своим существом.
— Тут-то вы упрямы, — восхищенно сказал Борис, — упрямей осла!
— Я не упрям, а просто собран: не умею распускать себя. Мне всегда нужно мыслить о том, что со мной происходит, это моя самозащита. — Он шутливо добавил как бы для себя самого: — Я мыслящий тростник.
Как бы для себя самого. Но это неправда, он не был искренним: в глубине души он хотел понравиться Ивиш. Он подумал: «Значит, вот до чего я докатился!» Он докатился до того, что использует свою немощь, но не для того, чтобы извлечь мелкую выгоду, она нужна ему, чтобы любезничать с девицами. «Негодяй!» Тут он в испуге остановился: называя себя негодяем, он тоже не вполне искренен, по-настоящему он собою не возмущен. Это просто прием, чтобы откупиться, он надеялся избежать нравственного падения через свою хваленую «трезвость». Но эта трезвость ему ничего не стоила, она его скорее забавляла. И даже его суждения об этой трезвости — просто способ вскарабкаться на собственные плечи… «Нужно измениться до мозга костей». Но ему ничто не могло помочь: все его мысли с самого их зарождения инфицированы. Вдруг Матье открылся, как рана; он увидел себя всего, разверстого: мысли, мысли о мыслях, мысли о мыслях о мыслях, он был прозрачен до бесконечности, он до бесконечности прогнил. Потом все потухло, он снова сидел напротив Ивиш, которая странно на него смотрела.
