Портленд встретил его неожиданной влажной духотой. По словам водителя, который вез Хикки из порта домой, ливень валился на город целые сутки. Летом тут не бывало дождей или дождиков — нет, здесь, почти на экваторе, случались только ливни, страшные, иногда способные парализовать всю жизнь на Острове. Они редко несли с собой прохладу. Как правило, сразу же после горячего душа возвращалась обычная жара, и насквозь промокший город еще долго прел в своеобразной сауне. Привыкнуть к этому было трудно. Хикки родился в столице, расположенной на громадном полуострове Северный Рог, и почти никогда не опускался к экватору — осев наконец в Портленде, он мучился тяжелым климатом, проклиная ненавистные ему тропики.
Широченные колеса лимузина зашуршали в луже возле черных кованых ворот.
— Отправляйся домой, — сказал Хикки водителю. — Сегодня ты мне не понадобишься. Завтра — как обычно…
Ворота неторопливо разъехались перед ним. Хикки прошагал по все еще влажным плитам, миновал роскошный розарий, который встретил его одуряюще сладковатым ароматом умытых цветов, и остановился перед ступенями дома. За эту виллу когда-то просили совершенно безумные деньги. Она была выстроена в первые годы освоения Острова, тогда, когда кругом еще шныряли дикие звери, а в окрестных лесах звенели пилами орды роботов-проходчиков, расширявших космопорт. Трехэтажный особняк строили с тяжеловесной основательностью, одинаково присущей всем имперским мирам на раннем этапе их развития. Такие же старинные полукрепости стояли и на Кассандане, и на Орегоне, и на более молодых колониях.
Хикки вырос в почти таком же древнем доме с индивидуальной энергосистемой, автономным водоснабжением и с такими же прочными стенами, поэтому, покупая себе жилище в Портленде, он не интересовался его ценой. Больше всего на свете ему хотелось иметь то, прежнее чувство защищенности, с которым он когда-то пришел в мир.
Не выпуская из левой руки своего кожаного чемоданчика, Хикки прижал правую ладонь к окошку идентификатора. Дверь радостно дзинькнула и приоткрылась. Хикки шагнул в холл. На стенах автоматически вспыхнули неяркие желтые плафоны. Он сбросил с плеч камзол, переобулся в домашние туфли и прошагал в кабинет. Дома никого не было: Ирэн находилась в офисе, а его единственный пока сын Майк уже три месяца лазил по скалам Мариенвальда, проводя лето в скаутском лагере.
Хикки открыл огромную, полированного дерева дверь, вошел в кабинет и содрогнулся от неожиданности.
На него смотрели ироничные глаза, почти такие же светлые, как и у него самого. В его собственном кресле, слегка выдвинутом из-за стола, восседал светловолосый мужчина в черных брюках с широким желтым лампасом и кремовой рубашке без рукавов, украшенной небольшими погончиками. На правом предплечье красовалась сложная многоцветная татуировка: роскошно сложенная брюнетка сладострасно обвилась вокруг огромного двуручного меча.
— Пол, — сказал Хикки, восстанавливая дыхание.
— Ты все-таки с-сука, каких мало. Ты хотел, чтобы я напрудил в штаны?
Этерлен задумчиво поиграл золотистым локоном, до того лежавшим на его плече.
— А что, это было бы недурно, — предположил он. — Может, повторим?
Хикки прыснул, ударил его по подставленной ладони и, развязывая одной рукой галстук, распахнул темную дверку бара.
— Наливай, негодяй, — выставив на стол бутылку коньяку и пару рюмок, Хикки повернулся к шкафу. — Я пока переоденусь. Я все-таки ненавижу эти «приличные» костюмы!
— В мундире лучше?
— Да хрен его знает. Как-то теплее. Надеюсь, ты уже пообедал?
— Не переживай, Ирэн меня накормила по высшему разряду. А вообще я теперь стал пить и натощак.
— Нервы?
— Годы… А ты?
— У меня хороший повар, я таскаю его с собой во все поездки. Ты же знаешь, я не могу питаться по протокольному распорядку… Так что я тоже пообедал.
Хикки сел на стол, чокнулся с Этерленом и глотнул коньяку.
— Как твои дела? — поинтересовался генерал.
— Пока все в порядке. Думаю, у нас все получится. Дед выбрал хорошее время — так или иначе, но все нужные нам люди погрязли в разного рода неприятностях… Работы тут будет очень много, но в конечном результате я уверен. — Это славно… Правда, Дед не слишком разделяет твой оптимизм.
— Вот как? — Хикки удивленно поднял брови и поставил рюмку на стол. — Что это значит?
— А я знаю? Он послал меня, что бы я вроде как подстраховывал тебя. Зачем — кто его знает? Для меня вся эта история выглядит довольно-таки странно. Ты знаешь, что эта идея пришла ему в голову еще лет десять назад? Да-а… А в последнее время он стал связывать ее с планом «Ковчег».
— Что такое «Ковчег»?
— Это Ахерон… Больше я ничего не знаю. Существует какой-то широкомасштабный проект, что-то такое вокруг Ахерона — план вступает в действие в момент начала войны. Я знаю только, что он запустил подготовку к «Ковчегу» одновременно с этим, твоим делом.
— То есть наша задача — подстраховать исполнение «Ковчега»?
Этерлен тихо рассмеялся.
— Да кто ж его знает? Не знаю, кто именно занимается сейчас этим самым «Ковчегом». Я вообще ничего тут не понимаю. Дед придумал какую-то большую каверзу. Скажу тебе по секрету: в отношении войны он настроен весьма скептически.
— Для меня это не секрет.
— Наверное, ты все-таки многого не знаешь… Дед считает, что мы не просто не готовы — мы совершенно не готовы к войне.
— Он хочет сказать, что мы все обречены?
— Вроде того. Я не знаю, откуда у него такая информация. По данным Флота, мы сможем отбиться от леггах, даже не вводя в действие второй эшелон обороны. Первый эшелон сейчас заканчивает доукомплектацию сорока корпусов. Через год будут сформированы еще сто с чем-то. А вообще я лично видел сейф со знаменем и документами восемьсот четвертого ударного…
— Какого?! Восемьсот четвертого?
— Да. Это было в кадрах двенадцатого крыла на Сент-Илере.
Хикки стремительно прикинул: на сегодняшний день нумерация заканчивалась на пятьсот восьмидесятом планетарной обороны.
Хикки стремительно прикинул: на сегодняшний день нумерация заканчивалась на пятьсот восьмидесятом планетарной обороны. Восемьсот четвертый… Мать моя, да что же это получается? Флот готовится развернуть еще двести с лишним корпусов? Но это же мобилизация!
— Да, — кивнул Этерлен, — на восемьсот четвертый уже есть списки. Понятно, что существуют и восемьсот пятый, и шестой, и как минимум десятый. Знамена, документы, все готово. Причем, насколько я знаю, половина новых легионов — тяжелые полного состава. А Дед считает, что этого мало.
— Это значит, что в каждом из них от двадцати пяти до сорока кораблей, — произнес Хикки. — В зависимости от боевого назначения… Флот вводит в кадры около двухсот тысяч новых кораблей. Теперь понятно, почему говорят, что все стапели пашут с предельной загрузкой. Черт! И зачем тогда морочить всю эту нашу бодягу?
Этерлен равнодушно пожал плечами:
— Не стоит задавать вопросы. Ты что, станешь спрашивать у Деда, зачем ему это нужно? Наше дело выполнить приказ. Будет нужно — нас одернут… или направят в другую сторону.
— Все равно чертовщина какая-то.
— Нас кто-то спрашивает?
Хикки слез со стола, подлил коньяку в опустевшие рюмки и пересел в кресло. Этерлен следил за ним с неизменной иронией во взгляде. За последние годы он стал еще суше, чем прежде; цинизма также прибавилось. Никто, даже самые близкие люди, не догадывался, что же творится в его душе на самом деле.
