Проглотив ром, он впился зубами в мясо и умолк. Девушка с любопытством наблюдала, как он ритмично шевелит челюстями.
— О чем вы думаете? — не выдержала она молчания.
— О том, в каком вы можете быть чине, — спокойно ответил Лоссберг, протягивая руку к бутылке. — Наверное, первый лейтенант. Для панцергренадера вы слишком высокая, так что скорее всего — помощник командира роты разведки гвардии гренадерского легиона. Сперва я решил, что вы обычный офицер-десантник, но потом понял, что ошибаюсь — у тех заметно хуже с манерами…
— Командир роты, капитан, — девушка широко распахнула от изумления глаза и взяла свою рюмку. — Но, боже мой, как вы угадали? Разве мы с вами встречались?
— Я никогда не носил десант, — Лоссберг элегантно вытер губы салфеткой. — Но я почти двадцать лет на флоте и видел, наверное, уже все существующие офицерские типажи. Вы слышали о том, что почти все люди имеют огромное количество двойников? За вас…
Лоссберг не стал упоминать о едва заметной татуировке в виде маленького алого дракончика на левой груди девушки, которую он разглядел, когда она наклонилась к нему, а также о том, что в изящных туфельках на высоком каблуке она ходила точно как в бронированных ботфортах гренадера — размашисто и чуть вразвалку.
— Я сейчас в отпуске, — произнесла Анна как ни в чем не бывало. — Не так давно у меня случились кое-какие… э-ээ… ну, в общем, неприятности, и после всех этих дел меня отправили в отпуск.
Прилетела в гости к старой подруге. А вы местный?
— Мой линкор болтается за шестой планетой. Я здесь в некотором роде по делам. Служба, знаете ли. И вот бессонная ночь. На борту я, наверное, уже спал бы или читал что-нибудь. Смотреть стриптиз мне как-то неинтересно.
— Вы женаты?
Лоссберг с неудовольствием поглядел на обручальное кольцо.
— Не сочтите за банальность… да, женат. В свое время я почему-то решил, что мне очень не хватает этакой респектабельности, и женился. Через месяц я понял, что ошибался, но на развод уже не было сил. Так и живем: я редко покидаю борт, а моя благоверная веселится со студентами гуманитарных кафедр. Технарей она почему-то не любит.
— А вы?
— Я?
— Ну да, вы. С кем же приходится веселиться вам?
Лоссберг хмыкнул и вдруг заржал. Анна смотрела на него с немым изумлением — отсмеявшись, генерал сокрушенно махнул рукой:
— Вы не поверите, но в моем экипаже обычный флотский разврат почему-то не приживается. Когда ко мне попадают новые люди, то первое время они просто не могут понять, где они находятся и что с ними происходит. Почему командир не трахается со всем экипажем, почему весь экипаж не трахает старшего штурмана и так далее… Я не знаю, почему так. Наверное, это от того, что мы так много воюем — на секс просто не остается времени. Я ведь «свободный охотник», командир дивизиона. Мы выходим на границы и громим всех, кто попадается под руку. Иногда заходим на нейтральную территорию. После всего этого люди сутками глушат спирт, а потом, — потом, конечно, всем экипажем гоняют чертей. Ловля зеленых слоников — это у нас любимый вид спорта.
Лоссберг не преувеличивал: его экипаж давно прославился своим поистине феерическим пьянством — пьянка начиналась, когда линкор ложился на курс возвращения, и продолжалась на базе с битьем посуды, стрельбой по всему живому, что летает в небесах, и неизбежной гауптвахтой в финале. Личные дела его офицеров пухли от взысканий и копий докладных записок на имя командира.
Докладными Лоссберг вытирал задницу, а своих людей неизменно вытаскивал с «кичи» гораздо раньше срока, мотивируя это необходимостью увеличения объемов боевых тренажей. Спорить с ним было трудно: по лейтенантской молодости за Лоссбергом числились три побега из-под ареста и два разжалования.
— И вам… нравится одиночество? — тихо спросила Анна.
— Трудно сказать, — он не был готов к ответу, — возможно, да. Я не чувствую себя одиноким, понимаете? У меня всегда целый воз проблем, а в свободное время я беру в руки книгу и сразу забываю обо всем. Об одиночестве, по моим наблюдениям, чаще всего рассуждают люди, которые боятся и не понимают свободы. А я, как вы догадываетесь, с детства болтаюсь в космосе И привык ощущать себя частью пространства…
Девушка загадочно улыбнулась и перевела взгляд на море городских огней, тянувшихся почти до горизонта. Лоссберг откинулся на спинку стула. Ему было грустно, и он знал почему. Очаровательная Анна с неожиданной остротой напомнила ему о том, что он давно знал, но пока еще не желал ощутить, — о стремительной быстротечности счастья, о бесконечно выматывающем однообразии вахт, переходов и стычек, которые уже перестали греть ему кровь. Когда-то юный и полный амбиций лейтенант Лоссберг считал, что война как удел, война как единственно верный жребий в этой казавшейся тогда такой долгой жизни и есть высшее счастье. Он был уверен, что другого ему не надо — только в бой, только в ураган этих яростных, всесокрушающих атак, несущих упоение победы над собой, своими потаенными страхами и неудачами.
Он был уверен, что другого ему не надо — только в бой, только в ураган этих яростных, всесокрушающих атак, несущих упоение победы над собой, своими потаенными страхами и неудачами. Потом как-то быстро, один за другим, стали уходить в мир иной его однокашники, такие же порывистые и честолюбивые. От кого-то не оставалось даже пепла, кого-то хоронили в роскошных гробах, накрытых флагом… В один прекрасный день Лоссберг, уже отупевший от грохота батарей, от вечно забитых после боя лазаретов и этих бесконечных похорон, понял, что дальше так нельзя. Из романтически настроенного мальчика в синем мундире он превратился в расчетливую, хитрую кобру, всегда атакующую из-за угла и уходящую от боя тогда, когда он ей невыгоден. Ровно через год, перемолотив двадцать разных кораблей неприятеля, он получил наградной меч и начал свое стремительное продвижение в область «психо». Теперь Лоссберг — уже капитан — читал Яара, понимая, о чем толковал настоятель с Черной Скалы, прошедший весь путь воина до его неизбежного тупика. В двадцать шесть он был самым молодым полковником своего крыла.
— А вы знаете, — произнесла Анна, не оборачиваясь, — когда я смотрю на ночной город, я всегда ощущаю себя ужасно одинокой. Может, я и в самом деле боюсь свободы… Но подумайте: там за каждым из этих огоньков — чья-то жизнь, чьи-то радости и надежды, а мы здесь, над всем этим — совершенно одни, словно какие-то путники среди бесконечного заснеженного поля.
— Вы очень поэтичны, — восхитился Лоссберг. — Но опять-таки: я привык быть путником среди таких бездн, по сравнению с которыми бесконечность ночи кажется лишь крохотным пятнышком тьмы на ткани мироздания. Давайте-ка лучше выпьем. В конце концов, мы собирались как следует надраться, ведь так?
— Вперед! — приказала Анна, и Лоссберг послушно наполнил рюмки.
Ее глаза уже начинали поблескивать. Лоссберг и сам ощущал, что потихоньку пьянеет — может, просто потому, что ему и в самом деле хотелось надраться рядом с этой юной валькирией. Он вдруг снова почувствовал себя молодым, словно и не было за спиной груза десятилетий, проведенных в бронированных коробках, которые прорубаются сквозь бездонную муть пространства. Ему стало легко; он раскурил новую сигару и плотоядно посмотрел на Анну. Она ответила ему мягкой улыбкой.
