Вся эта роскошь внезапно исчезла, сменившись другой, более скромной обстановкой: дубовые стол и стулья, вместительные шкафы, сундук, накрытый полосатым ковриком. Гостиная в доме Бонасье… А тот изящный силуэт у шкафа — Констанция: темные волосы, плавный росчерк бровей, голубоглазое лицо со вздернутым носиком, кружева вокруг стройной шеи… Их первая встреча… Он знал, что сейчас она скажет: «Могу я довериться вам, сударь?» И он ответит: «Что за вопрос! Вы же видите, как я вас люблю!»
Он стоял в темноте, у дверного проема, скрытого драпировкой, вслушиваясь в щебет женских голосов, чувствуя, как овевает лицо теплый благовонный воздух. Вдруг чья-то рука, восхитительной белизны и формы, просунулась сквозь драпировку. Он понял, что это — награда; упал на колено, схватил эту руку, почтительно прикоснулся к ней губами. Рука исчезла, оставив на его ладони перстень — алмазный перстень ценою в тысячу пистолей, как утверждал позднее де Тревиль. Знак королевской милости… Где он теперь? Кто его носит?
Пыль взметнулась из-под копыт, домишки предместья Сент-Антуан скрылись за поворотом, и только Бастилия еще грозила вслед своими мрачными башнями. Смех, гулкий конский топот, скрип седел, возгласы и ароматы кожи, пота и вина… Вперед, гвардейцы Дезэссара! Вперед, в Ла-Рошель! За славой, ранами и смертью, по воле короля и кардинала, под знаменем герцога Орлеанского!
Боже, как он был молод! Как молод и полон надежд!
Но юность прошла, и потянулась череда тоскливых долгих лет. Кажется, он позабыл Констанцию и редко вспоминал друзей; их заменили вино и служба, честолюбивые думы, интриги и интрижки. Что еще? Пост капитана в бывшем полку де Тревиля, потом — генеральский чин и жезл маршала Франции… Но маршалом он был недолго: столько времени, сколько неслось к французским траншеям пушечное ядро.
Чудовищный удар ошеломил его, сухо и страшно треснули кости, хлынула кровь, и взор заволокло предсмертной дымкой… Он снова умирал, сжимая в холодеющей руке маршальский жезл с золотыми лилиями; умирал на поле битвы одиноким, ибо лучшее, самое светлое и дорогое умерло еще раньше, оставшись в юности. Умирал и шептал слова, звучавшие странной загадкой для офицеров, склонившихся над ним…
— Атос, Портос, до скорой встречи! Арамис! Прощай навсегда!
* * *
Дарт отшатнулся от дерева, рухнул на землю и долго лежал, глядя в охристые небеса и втягивая сквозь зубы прохладный воздух. Боль отпустила его, дыхание успокоилось, смертный час отлетел и угнездился в прошлом платой за возвращенные потери.
Боль отпустила его, дыхание успокоилось, смертный час отлетел и угнездился в прошлом платой за возвращенные потери. Глаза Дарта были раскрыты, но он не видел ни собиравшихся на горизонте туч, ни алого солнца, застывшего в небе, ни древесных ветвей с потоком багровой листвы. Он вспоминал.
Все, все вернулось! Горе и радость, минуты счастья и мук, друзья и недруги, лица и имена, даты и обстоятельства; полный список триумфов, побед и поражений, который завершился маршальским жезлом и смертоносным ядром. Но даже это последнее воспоминание не тяготило и не страшило его — не потому, что мгновения смерти и торжества слились, а лишь по той причине, что оно б ы л о… Было и останется с ним навсегда!
Наконец он поднялся, вытер потный лоб, стряхнул землю с голых плеч и тихо напомнил самому себе:
— Шарль… меня зовут Шарль…
Это звучало гораздо лучше, чем прежнее имя — вернее, осколок имени, которым он пользовался много-много лет. Сколько же? Сколько длилась его вторая жизнь? Он начал считать, припоминая все свои полеты, периоды странствий, время отдыха и ту историю, когда попал к реаниматорам вторично, вернувшись с Растезиана с раздробленной ногой; потом усмехнулся и вымолвил:
— Зачем, мон дьен? Главное, помню… Помню!
Веки его опустились, и он увидел лицо Констанции: ее улыбку, синие глаза-фиалки, вздернутый носик над пухлым ртом, ямочки на щеках, блеск темных локонов и нежную стройную шею. «Могу я довериться вам, сударь? — прошептала она и тут же добавила: — Все, что мне нужно, — согреться на солнце и чтобы ты был рядом…»
— Я рядом, милая, — ответил ей Дарт, — совсем рядом.
Он был свободен точно ветер. Мысли о прошлом и об ушедших, чьи жизни были смыты временем, его не печалили; он знал, они ушли не к Тьме, а к Свету и терпеливо ждут его. Ждут, примирившись меж собой, забыв о взаимных обидах, ненависти, страхе; ждут, когда он придет к ним и принесет свою любовь. Ту частицу любви, которую еще предстояло испить.
Шарль д'Артаньян, мушкетер и капитан мушкетеров, маршал Франции, солдат удачи, глубоко вздохнул и сделал шаг. Один-единственный шаг.
Вселенная раскололась и сомкнулась за его спиной.
Примечания
1 Соответственно 18 000 км, 200 и 100 км; лье составляет 4,44 км.
2 Varium et mutabile semper femina — женщина всегда изменчива и непостоянна ( лат .).
