Ираз склонился к нише, жужжа анализаторами; потом на мгновение вспыхнуло пламя, взвился дымок, и Голем сказал:
— Ничего нового, хозяин, — гранит, магматическая порода, такая же, как в нижней полости. Три основные фазы: шпат, кварц, слюда. Слюда литиевая. Элементный состав: водород, литий, углерод, кислород, алюминий, кремний, калий, кальций. Сделать прецизионный анализ?
— Не трать порох, мон гар.
Дарт придвинулся к неглубокой выемке, осмотрел ее, вспоминая, что ходы в лабиринтах Лиловых Долин были такими же, треугольными в сечении, только поменьше.
Сделать прецизионный анализ?
— Не трать порох, мон гар.
Дарт придвинулся к неглубокой выемке, осмотрел ее, вспоминая, что ходы в лабиринтах Лиловых Долин были такими же, треугольными в сечении, только поменьше. Они, вероятно, или повторяли форму тел Ушедших Во Тьму, или же эта плоская фигура казалась строителям самым простым и оптимальным элементом. Бугристые натеки камня на полу и боковых стенах были темны и словно покрыты копотью, но треугольный задник казался отшлифованным только вчера — серый, зеркально-гладкий, отсвечивающий бликами в лучах прожекторов.
Это было поинтересней амебы из дьявольского котла! Велев Голему отодвинуться и торопливо протиснувшись в нишу, Дарт уставился на нетленное чудо. В гладкой поверхности камня блестели серебром чешуйки слюды, сияли белые звездочки кварца, а кроме них он видел собственное отражение — смутное, но все же различимое, оно плавало в глубине, будто поддразнивая: догадайся, как уцелело это гранитное зеркало!.. Похоже, на нем не было ни щербинки.
— Тысяча чертей! — пробормотал Дарт и спросил, повернувшись к Голему: — Ты проверял боковую стену?
— Да, капитан. Точка анализа — здесь, — ираз бросил лучик света на чуть заметную выбоину.
— Сделай анализ торцевой стены. Видишь, гладкая… А почему? С какой стати не оплавилась?
— Возможно, защищена силовым полем, — откликнулся Голем, выдвигая щуп анализатора, и тут же пояснил: — Была защищена, мой господин. Сейчас поля нет.
Анализатор тихо загудел, белая огненная спица вонзилась в стену. Ни вспышки пламени, ни дыма… Это было невероятно! Лазерный луч, испарявший любую материю — всего лишь частичку, нужную для анализа, — бессильно скользнул по гранитному зеркалу и угас.
Голем будто поперхнулся — произведенный им звук больше всего походил на кашель гурмана, у коего в горле застряла устрица.
— Увеличить мощность, хозяин? Или попробовать дисперсором?
— Попробуй рукой, — велел Дарт. — Коснись стены. Не режь, не царапай, просто коснись.
Он дрожал от волнения и чувствовал, как капли пота сползают с висков и катятся по щекам. Внизу — пустота да останки сгоревшей амебы… тварь, конечно, удивительная, но посылали не за ней, а за фералом… ферал же — в глубине… Может, теперь повезет? Может, его и защищала эта амеба-разрядник? Не сам ферал, разумеется, а дорогу к нему?
Щелкнул климатизатор скафандра, и струйки теплого воздуха осушили кожу.
Ираз вытянул конечность, многопалая ладонь погладила стену над головой Дарта, прошлась по ней вверх и вниз.
— Твердое, — басовито пророкотал Голем. — Твердое и гладкое, сагиб. Температура окружающей среды. По виду и тактильным ощущениям — полированный камень.
Дарт вдруг ощутил спокойствие и странную уверенность в том, что должен коснуться этой стены. Своею собственной рукой, не облаченной в перчатку! Он не смог бы объяснить, откуда пришла эта мысль, вызвавшая не страх, не опасение, а предвещавший удачу трепет; то ли родилась в его голове, то ли порхнула к нему из астральных или хтонических бездн. Он просто знал, что должен это сделать.
Манжета скафандра сухо щелкнула, перчатка соскользнула с его руки. Скафандр был помехой. Скафандр, шлем, оружие, одежда — все, что он нес с собой и на себе, все мертвое, сделанное из пластика и металла. Все, что не могло преодолеть барьер.
Не барьер, а фильтр, поправился Дарт, вытягивая руку к каменной стене.
Не барьер, а фильтр, поправился Дарт, вытягивая руку к каменной стене. Фильтр, разделяющий мертвое и живое… Ему казалось — он знает, что сейчас случится. Не поворачивая головы, он произнес:
— Голем! Слышишь меня, мон гар?
— Да, капитан, разумеется.
— Что-то может произойти… что-то необычное, понимаешь? Возможно, я не буду двигаться, но ты не тревожься. Ты ведь знаешь, что люди временами спят?
— Да, господин. Очень странная привычка.
— Однако необходимая. Так вот, сейчас я усну. Возможно, усну… Ты должен меня разбудить. Скажем, через… — он назвал анхабскую меру времени, немного большую, чем земной час. — А до того не мешай, не прикасайся ко мне. Ты все понял?
— Я понял, бвана. — Голем отодвинулся, и отблеск его прожекторов, превращавший стену в туманное зеркало, стал слабее.
Ладонь Дарта коснулась стены, не ощутив ни холода, ни твердости камня. Только легкое сопротивление, будто он протягивал руку к дереву туи.
Не встретив преграды, пальцы прошли насквозь, за ними исчезла тыльная часть ладони, потом — запястье…
Мираж! — мелькнуло у Дарта в сознании. Не камень, а фантом!
Это было его последней мыслью. В следующий миг стены ниши растаяли, свет прожекторов померк, зато в глаза ударило солнце. Яркое, теплое, золотое! Дул ветер, гнал по небу полупрозрачные перья облаков, а вместе с ним — и невесомое тело Дарта, скользившее в воздухе, словно сухой листок или пушинка отцветшего одуванчика. Он мчался над землей, и под ним горы сменялись равнинами, леса — лугами, пашнями и виноградниками, среди которых желтела и алела черепица крыш; крыши сбегались вместе, соединялись в пестрые пятна: там, где поменьше — деревня, побольше — город за каменной стеной, повыше, на холме или скале — замок с зубчатыми башнями или дворец, окруженный парком. Богатые, щедрые земли, обширная страна… Родина!
Глава 20
Родина… Земля, за которую он сражался, проливал кровь и умер в первой своей жизни… Имя ее вернулось к нему как нежданный подарок, как вспышка пламени в ночном холодном мраке.
Франция! Родина!
Ла белле Франс, прекрасная Франция, а не Гасконь.
Впрочем, Гасконь была ее неотъемлемой частью, и стоило только подумать о ней, как замер круговорот пространств, раскинувшихся внизу, и перед ним замелькали иные картины. Стол под раскидистым каштаном, он — на коленях матери, рука отца протягивает глиняную кружку; потом — винный вкус на губах, впервые в жизни… Снова рука отца, жилистая, смуглая, но в ней не кружка, а шпага; Дарт касается рукояти и знает, что это тоже в первый раз… Старая смирная лошадь, потертое седло, уздечка в тонких детских пальцах… овцы, которых гонят по пыльной дороге… на деревянном блюде — свежий сыр с острым запахом, тающий во рту… давильня с огромными чанами и босоногие девушки, что пляшут в них… Одну он целовал на винограднике — тоже впервые…
Да, Гасконь была всего лишь частью Франции, но самой любимой, согретой детскими снами, овеянной памятью юности. Были и другие домены, герцогства и графства, названия коих трепетали на его губах, — Нормандия, Бургундия, Прованс, Бретань, Наварра, Пуату… Были реки, Сена и Луара, Гаронна и Дордонь, были города — Париж и Бордо, Дижон и Нант, Марсель и Тулуза, Реймс и Лион… Древние, овеянные славой имена! Как он мог позабыть их? Сейчас это казалось непостижимым.
Вспомнить остальное… здесь, у этой стены, которая возвращала прошлое не скудными каплями, а бурным неудержимым потоком… Вспомнить все — лица людей и обстоятельства разлук и встреч, годы службы, битвы и раны, приобретения и потери, удачи и неудачи, горе и радость, страх и торжество; вспомнить даже такое, о чем он не хотел бы вспоминать, — ту белокурую ведьму, казненную под Армантьером… Вспомнить, кто бы ни одаривал его минувшим и забытым — сам ли Предвечный или какой-то прибор, изобретение Детей Элейхо, скрывшихся во тьме… Или, как обмолвился Джаннах, ушедших к свету?
