Когда старик закончил свой рассказ, небо потемнело, а тяжесть в членах, ставшая уже привычной, возвестила наступление вечера. Листья туи выглядели уже не багряными, а черными, старый бхо-кормилец распластался у древесных корней, словно готовясь прыгнуть в зев колодца, голос Нараты казался глуше, слова падали медленней, как падают первые редкие капли дождя, — видимо, шир-до устал. Брокат проснулся, вскарабкался Дарту на шею, но не за тем, чтобы поужинать, а чтобы пуститься в полет с возвышенного места. Сырой, напитанный влагой воздух ему не нравился; он пискнул, метнулся под арку и, трепеща крыльями, исчез в темноте. Старик проводил его взглядом.
— Почти разумная тварь… А знаешь почему? Предки его были бхо, огромными летающими бхо, и понимали человеческую речь. Об этом уже не помнят, но я читал древние хроники… Дети Элейхо спрятали зерна, но слуг своих уничтожать не стали, ибо живое — даже живое наполовину — было для них священным. И бхо жили среди нас и умирали или приспосабливались к жизни — те из них, кто мог давать потомство. Тем или иным способом, и временами очень непонятным… Одни могли делиться, другие — разбрасывать семена и прорастать в земле, как это делают деревья…
Дарт, пораженный, приподнялся.
— И где эти бхо теперь?
— Вокруг нас, и ты их видел, сын мой. Водяные черви, очистительный туман, деревья смерти и кое-что еще — туи, например, — ладонь Нараты коснулась древесного ствола.
— И где эти бхо теперь?
— Вокруг нас, и ты их видел, сын мой. Водяные черви, очистительный туман, деревья смерти и кое-что еще — туи, например, — ладонь Нараты коснулась древесного ствола. — Бхо, с которым можно говорить, которое передает твои слова другим деревьям, и многие их слышат — или как невнятный шепот, или вполне отчетливо.
— Я тоже могу услышать? — спросил Дарт. — Или этому нужно учиться?
— Нет. Надо помнить лишь об одном — не прикасаться к дереву вместе с другим существом. Не знаю, что делает туи… пробуждает память, соединяет разумы… не знаю! Но на больших расстояниях это безвредно, а на малых грозит бедой. Чаще тому, кто не привык говорить с туи.
— Да, я слышал. Дочь твоя предупреждала.
— Тогда ты знаешь все, что нужно, и можешь попытаться. — Отступив от дерева, Нарата шагнул к арке, ведущей к жилым комнатам. — Прости, но я утомился и должен прилечь. Вам, молодым, синее время дарит радость, а мне — сон, но сон тоже благодеяние Элейхо. Обычный, не вещий, хотя и в этих снах приходят мне странные мысли… Скажем, о том, что все мы, рами и Морское Племя, данниты и тьяни, рдандеры, тири и все остальные, — тоже бхо, сотворенные Детьми Элейхо по велению Предвечного… Забавно, не так ли? И еще забавней, что вскоре я умру, и мне откроется истина — во второй жизни, сын мой.
Он исчез, оставив Дарта размышлять, почему его не назвали Дважды Рожденным — ни единого раза! Быть может, по той причине, что первая жизнь Нараты близилась к концу и он серьезно относился ко второй? Смерть и новое рождение… Могут ли эти события сочетаться — здесь, на Диске, без помощи анхабских реаниматоров? Похоже, старик был в этом уверен… Или все-таки шутил?..
Так и не решив этой проблемы, Дарт приблизился к дереву и вытянул руки.
Знакомое сопротивление — слабое, почти неощутимое… Не с тем, чтобы оттолкнуть или предостеречь, а просто напомнить — сейчас случится чудо… Какое же на этот раз? Где он окажется? В таверне с друзьями, в королевских покоях, на шумной парижской улице или в горах, где прошло его детство? Кого увидит, с кем обменяется словом или ударом шпаги? Кто улыбнется ему?
«Констанция, — подумал он с внезапной тоской, — Констанция!.. Глаза-фиалки, ямочки на щеках, рот, созданный для поцелуев, и локоны — темные, как зрелый плод каштана…»
Его ладони коснулись гладкой коры, но, против ожидания, Констанция — ни та, земная, ни рожденная на Анхабе — ему не явилась. Он заметил, что стены дворика будто раздвинулись, что меняются запахи и звуки и темное небо стало еще темней. Не из-за туч, скрывавших солнце, — тучи остались в Лиловых Долинах вместе с мутно-серыми небесами, с деревом туи и камнем, дремавшим у его корней. Небо, которое видел Дарт, было глубоким, бархатисто-черным и полнилось звездами, а на востоке, за его спиной, висела ущербная луна. Ночь, топот копыт, скалы, застывшие у дороги, и соленый ветер, задувающий с моря…
Глава 15
Он мчался в ночном сумраке, и трое друзей скакали рядом, будто призрачные тени, оседлавшие ветер. Дорога тянулась мимо утесов; их черные бесформенные громады казались сгустками тьмы, ведущими в ад вратами, украшенными блеском звездных диадем. Они неслись вперед, они спешили; волны, рокотавшие за скалами, и мерный топот копыт слагались походным маршем и торопили, торопили… Жизнь — смерть, мир — война, честь — позор… Вот дилемма, назначенная к решению.
Вращалось колесо судьбы, грозя сокрушить владык и владычиц, и, чтобы замедлить поступь рока, его с друзьями бросили под тяжкий обод. Их жизни и шпаги, их верность и честь…
Лица друзей были спокойны. Их имена не вспоминались Дарту, но в этом не было нужды; он слышал их голоса и, кроме имен, знал о них все. Силач с грубоватой физиономией отличался любовью к пышности и склонностью к хвастовству; черноглазому юноше мечталось о сане аббата, что, впрочем, не мешало ему волочиться за женщинами; самый старший, суровый мужчина с бледным лицом, был скрытен и неразговорчив. Такие разные, такие непохожие… Но верные, как фамильный клинок толедской стали.
— Опасное предприятие, черт возьми! — заметил силач. — Каждый из нас рискует жизнью, и мне хотелось бы по крайней мере знать, во имя чего.
— Должен признаться, что я с тобой согласен, — улыбнулся юноша. — Если наш поход свершается с благочестивой целью, мы попадем в божьи чертоги, в противном случае… — Он оборвал фразу и передернул плечами. — Сатана не дремлет, и очень не хотелось бы очутиться в его лапах!
Старший мужчина повернул к черноглазому спокойное бледное лицо.
— Я заменил бы слово «благочестивая» на «благородная», и в этом случае все будет ясно. Можем ли мы сомневаться, что наш друг, — он кивнул в сторону Дарта, — призвал нас для дела, грозящего уроном чести? Это было бы нелепо и оскорбительно! А раз так, к чему вопросы?
Наступило молчание, затем Дарт услышал собственный голос:
— Вы правы. Разве король отчитывается перед нами? Разумеется, нет! Он просто говорит: господа, в Гаскони или во Фландрии дерутся — так идите драться! И мы идем. Во имя чего? Мы даже не задумываемся над этим.
— Наш друг прав, — поддержал бледный. — Мы идем умирать, куда нас посылают, без сожалений и лишних вопросов. Да и стоит ли жизнь того, чтобы так много спрашивать?
Подул ветер, всадники взмыли над дорогой, закружились, разлетелись… Но грусть расставания не коснулась Дарта; он знал, что их встреча — не последняя, что друзья вернутся и что они — каким-то странным мистическим образом — пребывают в собственной его душе, а если не в ней, то где-то рядом, совсем поблизости. Он размышлял о другом, о драгоценном подарке, сделанном памятью, о словах, которые вырвались у него только что.
Разве король отчитывается перед нами? Разумеется, нет! Он просто говорит: господа, в Гаскони или во Фландрии дерутся…
