— Кончай моцион, приятель, и заходи на посадку. Кушать подано.
Вампирчик спланировал вниз. Крохотные коготки царапнули кожу, зверек что-то заверещал, вцепившись лапками в густые волосы над ухом.
— Я понимаю, что не очень вкусен в сравнении с твоей хозяйкой, — сказал ему Дарт. — Однако, мон гар, ешь, что предлагают от чистого сердца. Не всякий же раз тебе лакомиться кровью благородной дамы!
Писк тем не менее не смолкал и даже сложился в понятные слова:
— Нне голлоденн… ннет… крровь нне ннадо… ннет…
— Чего же ты хочешь? — Дарт почесал зверьку мягкое брюшко. — Снова спать?
— Нне сспать… исскать…
— Что искать?
— Сскажи… Бррокат, исскать…
— Брокат, сидеть спокойно. Не надо искать.
Поглаживая мягкую шерстку, он обогнул виноградник и постоял у обрыва, с которого открывался вид на пляж. Лагуна была пуста. Судно тиан больше не покачивалось на волнах, а превратилось в груду обломков, сваленных на песке и сохнущих под жаркими лучами солнца. Над хаосом досок и брусьев торчала мачта с верхним реем — будто крест, сброшенный сарацинами с христианского храма.
Это зрелище наполнило Дарта печалью.
— Не уплывешь, не убежишь, — буркнул он, коснувшись горбинки длинноватого носа. — Дьявольщина! И не улетишь! Разучился я летать, мон гар.
— Бррокат ллетать, — зашелестело в ухе. — Ллетать, исскать…
— То, что мне нужно, ты не найдешь, дружок.
Он вернулся к пещере, послушал тихое дыхание спящей, взглянул на ее ожерелье и свой джелфейр, отметил, что зелень начала сменяться голубизной, и улегся на мягком мху. Его вдруг охватила неудержимая сонливость, словно от спящей рядом женщины передались какие-то флюиды; он глубоко вздохнул, закрыл глаза и, балансируя на грани забытья и яви, пожелал очутиться на Земле.
В этот раз его сновидение оказалось удивительно четким, объемным, насыщенным звуками и запахами. Кутаясь в плащ, он шел по извилистым улочкам ночного города, затопленного тьмой; было безлюдно и тихо, и, как бы подтверждая наступление тьмы и тишины, часы на невидимой башне пробили одиннадцать. Воздух наполняло благоухание, которое ветер доносил из цветущих садов, отягощенных росой и дремлющих в прохладе ночи; издалека, заглушенная плотными ставнями, слышалась песня гуляк, веселившихся в каком-то кабачке. Он видел домик в конце переулка — серую каменную стену и знакомую дверь; над ней ветви клена, переплетенные густо разросшимся диким виноградом, образовали плотный зеленый навес. Внезапно ему почудилось, что некая фигурка, возникнув из ночных теней, маячит у двери — невысокая, хрупкая и, как сам он, закутанная в плащ. Женщина? Он ринулся к ней, и в тот же миг картина изменилась.
Теперь он стоял в комнате, опираясь одной рукой о крышку массивного дубового стола и положив другую на эфес шпаги. Очевидно, комната была жилищем человека незнатного, но состоятельного: ни шелков, ни гобеленов, ни хрусталя, только прочная мебель, стол и стулья, вместительные шкафы и сундук, накрытый полосатым ковриком. Напротив, у одного из шкафов, изящный женский силуэт: темные волосы, росчерк тонких бровей, бледное голубоглазое лицо с чуть-чуть вздернутым носиком, кружева вокруг стройной шеи.
Напротив, у одного из шкафов, изящный женский силуэт: темные волосы, росчерк тонких бровей, бледное голубоглазое лицо с чуть-чуть вздернутым носиком, кружева вокруг стройной шеи. Констанция! Но какая из двух? Призрак из земных снов — или та, другая, оставшаяся на Анхабе?
Губы женщины шевельнулись:
— Могу я довериться вам, сударь?
— Что за вопрос! Вы же видите, как я вас люблю!
— Да, вы это говорите.
— Сказанное мною — правда. Я честный человек!
— Думаю, что это так.
— Я храбр!
— О, в этом я убеждена.
— Тогда испытайте меня!
Она с серьезным видом кивнула, и темные локоны затанцевали у бледных щек.
— Я… я согласна. Однако…
— Что же еще вас смущает?
— Может быть, у вас нет денег на это путешествие?
Дарт почувствовал, как на его губах расплывается улыбка.
— «Может быть» излишне, моя прелесть. Что такое солдатский кошелек? Дыра на дыре, а между дырами — прорехи…
Он проснулся. Чьи-то мягкие маленькие ладони ощупывали его, касались боков и груди, гладили плечи, нетерпеливо дергали пояс комбинезона. В темноте и тишине он слышал взволнованное дыхание.
Не Констанция, Нерис… Сон сменился явью, но пробуждение было приятным.
— У тебя сердце с левой стороны, слишком много мускулов и не хватает ребер, — пробормотала обнимавшая его женщина. — Это неправильно. Возможно, ты совсем не рами, а только похож на рами? Не уверена, смогу ли я понести от тебя ребенка.
— Давайте проверим, мадам, — шепнул Дарт, лаская кончиками пальцев ее напрягшиеся соски. Он наклонился, опираясь на локоть, и проложил между ними дорожку поцелуями.
Нерис хихикнула, прижимая его лицо к упругим бутонам плоти. Их запах кружил Дарту голову.
— Ты живешь с волосатыми и весь провонял шерстью мерзких криби. Ни одна женщина с тобой не ляжет, не одарит тебя радостью. Ни в синее время, ни в алое, ни в желтое…
Вероятно, это было шуткой — ее руки и губы говорили иное. Их речь, настойчивая и беззвучная, изливалась не в словах, в прикосновениях, в трепете ресниц и пальцев, в податливости тела, в жарком и все убыстрявшемся дыхании. Другая женщина лежала в объятиях Дарта — не та, глядевшая на него с подозрением, не та, что глумилась над мертвым вожаком тиан. Рот ее был сладок, губы мягки и горячи, ладони порхали, как два мотылька, влажное лоно между раздвинутых бедер манило тайной. «Что с ней случилось?.. — подумал он. — Что ей привиделось в вещих снах?..»
Но эта мысль, скользнув мимоходом, тут же угасла.
Растаяла, как земные сны, как память о мраке и холоде Инферно, о пропасти, что отделяла его от Анхаба, от строгих глаз Джаннаха, улыбки Констанции и замков, паривших в хрустальных небесах.
Нерис вскрикнула, и он, опустив голову, стал целовать ее нежные теплые груди.
* * *
Они сидели у входа в пещеру, прижавшись друг к другу. Дождь еще бормотал и шелестел, барабанил по земле и листьям, но фиолетовый оттенок джелфейра постепенно сменялся розовым, и сквозь разрывы в хмурых тучах уже проглядывала небесная лазурь. Дарт, полузакрыв глаза, наслаждался теплом, исходившим от Нерис.
Дарт, полузакрыв глаза, наслаждался теплом, исходившим от Нерис. Тепло, покой и нежность… Он ощущал все это как некую ауру, что окутала их обоих, спасая от одиночества.
Вероятно, свершившееся меж ними являлось чем-то более важным, нежели любовный акт, — обрядом, как говорила Нерис, или же знаком заключенного союза, свидетельством доверия и близости. В самом деле, размышлял Дарт, что может сравниться с узами, соединяющими женщин и мужчин?.. Очень немногие вещи… Пожалуй, лишь любовь к ребенку или то ощущение общности, что возникает среди соратников, объединенных благородной целью. Последнее чувство было ему знакомо; со смутной печалью он вспоминал, что там, на Земле, его дарили верностью и дружбой.
Кто же? При мысли о безымянных, давно умерших товарищах мнилось сверкание шпаг, грохот пушечной канонады, голубые плащи и конские гривы, расплесканные ветром. Память о них была как магнит, тянувший его на родину с неудержимой силой. Рассказы Джаннаха о том, что на Земле все изменилось, он полагал если не ложью и жуткими сказками, то полуправдой. Все измениться не могло; во все времена и эпохи рождались люди с отважным сердцем и благородной душой.
