Из-за угла раздались фырканье и лязг, словно там еж-переросток волок телегу с металлоломом. Видавший виды «луазик» вырулил ко входу, обдав людей сизой вонью бензина.
Распахнулось чрево автобуса.
— Артисты? Грузитесь, поехали!
Самое смешное, что спектакль так и назывался: «Автобус». Сейчас в «луазик» забирались не актеры — персонажи. Небритый Дядька в ватнике и треухе; чета скромно, но прилично одетых инженеришек — Он и Она. Мелкий аппаратный прыщ с «дипломатом» — Сознательный. Виртуоз, похожий на интеллигентного раввина: очки, бородища, буйные кудри из-под шляпы. С трудом протиснув в дверь огромный футляр от виолончели, Виртуоз выбрал сиденье почище, уселся, бережно придерживая инструмент. Пара юных Влюбленных влетела, смеясь. Последним, кряхтя, влез Репризыч — режиссер-постановщик, он же худрук народного театра «Моветон» Вадим Романович Реприжецкий.
— Все на месте? Ну, ни пуха…
— К черту! — взорлил жизнерадостный хор.
Виртуоз, скучая, разминал пальцы. Подсмотрел однажды у настоящего виолончелиста, для образа. Минута-другая такой разминки, и в голове всплывала «Сарабанда», главная тема спектакля. Езды до Ольшан — часа полтора-два. Спектакль тоже начнется далеко не сразу по приезде. Но «автобусный» антураж настраивал на соответствующий лад.
Народ перебрасывался знакомыми репликами из пьесы:
— За мешок тоже надо бы талон прокомпостировать…
— Чего?
— Я говорю, надо за мешок пробить.
— Зачем?
— Багаж!
— Это мешок-то багаж? Будь чемодан или что понейлоновей…
Виртуоз и Репризыч, занявший первое сиденье у двери, не поддерживали общий треп.
Режиссер дремал вполглаза, думая о своем. Месяц назад он снова подал заявление. В Столицу, на Высшие режиссерские курсы при Министерстве культуры. Третья попытка. Желанные ВРК при ГИТИСе накрылись медным тазом, ВРК при Малом, в мастерской Суходеева — аналогично. Опять завернут? В Минкульте есть «лапа»… Не сказать, что большая и волосатая, — маленькая и облезлая. Правда, шустрая. Шанс имеется. Иначе кранты. Провинция энтузиастов жрет на завтрак, не подавившись. Болото местного розлива. Террариум доброжелателей. Не за свой успех — за чужой провал душу сатане продадут. Только сатане эти души без надобности.
Лежалый товар, с душком, с нафталинчиком.
Умрет здесь Репризыч, думал Виртуоз. Если не сбежит — сдохнет. Станет приходить на репетиции: мертвый, глухой. Смотреть пустыми глазами, говорить пустые слова, хоронить спектакли-мертвецы: один за другим. Поначалу все сделают вид, что так и надо. Дальше привыкнут. А что? Худрук самодеятельности — ходячий покойник? Бывает. За зарплатой небось является — живее всех живых. Вскоре труп сделает карьеру — мертвым делать карьеру проще. Назначат бывшего человека заместителем директора ДК, через десять лет, глядишь, в директора выбьется… Линяй куда подальше, брат Репризыч. К черту-дьяволу, за тридевять земель. Пока жив, пока хотелка не скисла… Ты линяй, а мы перетерпим. Кому нужен бесхозный театрик? — дадут нас в нагрузку организатору-методисту Расстегаю, возьмется Расстегай с нами День Ветерана организовывать. Он покойничек бывалый, бодрый, наваристый. Через пару месяцев мы разбежимся: умирать поодиночке.
Останутся вместо труппы — трупы.
«Странно, — думал режиссер. — Какого рожна нас в Ольшаны распределили? По области юмористы ездят, частушечники. Аккордеон-баян, для танцев широких масс. Оркестры духовых инструментов. Эти… с ложками, с гребнями. Умельцы. А у нас «полноформат»: спектакль с антрактом. И с подвохом. По сюжету водила автобуса, возомнив себя единоличным кормчим, метётся без дороги, а пассажиры ему задницу по-всякому лижут. Зря ты, Анна Григорьевна, решила повысить в Ольшанах культурный уровень. Ой, зря. Дом твой — он, конечно, Дом народного творчества, а сердце умного, если верить старому еврею, в доме плача. Как бы не возрыдать.
Ладно, ништяк. В Ольшанах накормить обещали. И напоить».
Последнее думали оба: и Виртуоз, и Репризыч.
— …Народ, ша! К нам дядя из Мексики приехал… двоюродный…
— Родственники за границей имеются? Скрывал? Так и запишем…
— Он там давно живет. С войны. Старый, под семьдесят. Решил перед смертью посетить историческую родину…
— Гостинцев заморских привез?
— Ага. Джинсы, сомбреро… И фотки. Вот, я с собой прихватил.
Фотографии немедленно пошли по рукам.
— Ни фига себе!
— Ой, а это что?
— Класс! Подпись видели?
— Зачитываю для отсталых: «День Мертвых в Доме культуры»! Круто! Мексика — это не только буритос, мучачос, сомбреро и пульке. Это еще и верно понятые торжества для усопших сограждан…
Репризыч вяло проглядел снимки. Молча передал дальше.
К Виртуозу фотографии добрались в конце. Цветные, красивые, словно открытки. Алтарь с распятием, всюду — витые свечи, цветы, фигурки святых. Баночки-скляночки — наверное, с благовониями. Весело скалятся маски-черепа в черных сомбреро и индейских уборах из перьев.
Молча передал дальше.
К Виртуозу фотографии добрались в конце. Цветные, красивые, словно открытки. Алтарь с распятием, всюду — витые свечи, цветы, фигурки святых. Баночки-скляночки — наверное, с благовониями. Весело скалятся маски-черепа в черных сомбреро и индейских уборах из перьев. Гирлянды цветов, крест, на котором вместо распятия — снова череп. Карнавальное шествие. Саваны, балахоны, жуткие личины, а над процессией кривляется огромный скелет-марионетка. Праздник смерти. Ликующий тлен. Живые и мертвые — братья навек.
— Все там будем, мачос-мучачос!
Автобус давно выбрался из города. За грязными стеклами тянулись унылые поля. На жухлой стерне копошились птицы. Барин-дождь сек птиц стеклянными розгами. Черно-серая тоска. Не чета красочному празднику ацтекских мертвяков.
— Дядя рассказывал, у них на День Мертвых вся страна на ушах стоит. С тридцать первого октября по второе ноября. Булочки-черепа, пирожные-черепа, из сахара — опять черепа. На лбу пишут имена дорогих покойников. Сгрыз — значит, уважил. Грызть надо у адресата на могилке. Кладбища ночами от свечей сияют. Пьют эту… тыкилу! На кактусе краник: открыл, она и течет…
Мелькнул за железнодородным переездом санаторий с жизнеутверждающим названием «Ладушки». Ладушки-ладушки, где были, у бабушки… что ели — буритас, что пили — тыкилу … попили-поели, на могилку сели…
Автобус с лязгом крыл по матери ухабы грунтовки.
— Между прочим, сегодня как раз второе ноября.
— Черепа ни у кого с собой нет? Я б позавтракал…
— Дома оставили. С мозгами вместе…
— У меня есть.
Философ Никотин полез в свой бездонный мешок, долго рылся и извлек на свет божий череп: оскаленный, желтоватый.
Дружный хохот сотряс вильнувший на мокрой дороге автобус.
При въезде в райцентр из кустов под колеса бросился мужик. С виду — родной брат Никотина: ватник, треух, кирза. Вместо мешка у камикадзе имелся бокастый портфель-ветеран. Недорезанным поросенком завизжали тормоза. Водитель в сердцах выдал мудреный афоризм, где фигурировали сам мужик, его мать, коромысло, карбюратор, различные половые органы, дышло и почему-то — кунсткамера. Последнему слову водитель, похоже, придавал особенное, личное значение.
Смачно дохнув перегаром, мужик сунулся в дверь:
— Артисты?
— Самодеятельность, — с достоинством ответил Репризыч.
