— Что? — спросила она без радости.
— Верховная жрица сама может принять позу пентакля, символизируя такой позой рождение и возрождение…
— Верховная жрица? — мрачно переспросила Джульетта.
— Ну, — Доцент слегка поклонился, — за неимением другой…
— Это неприлично, — заметила Джульетта ровным невыразительным голосом, за которым, как за ссохшимся фиговым листочком, не могла скрыться подступающая истерика. — Я отдохну… Сяду и посижу, пока все закончится.
— Закончится?! — рявкнули в один голос Аптекарь и Эскулап.
— Ну да. — Джульетта обвела всех прояснившимся взглядом. — Вы мне снитесь, это ясно! Вот что бывает, если засыпать в полпятого утра. Лучше бы я попробовала полтаблетки сонована…
Она отошла в сторону и села, прислонившись к бетонной стене. Вернее, попробовала сесть, потому что в следующую секунду стена скакнула вперед, толкнула Джульетту в спину, и она упала на четвереньки.
Кусочек неба над головой сделался почти круглым. Двор-колодец теперь полностью соответствовал своему поэтическому названию.
— Ничего. — Эскулап быстренько помог Джульетте подняться и отряхнуть пыль с кардигана. На лице его был написан лихорадочный мыслительный процесс. Казалось, он вот-вот ткнет пальцем в небо, пытаясь купировать истерический припадок видом пролетающей птички. Но птичка не пролетела. И припадка, к счастью, тоже не случилось: поврежденные на коленях колготки заняли внимание пациентки полнее, чем целая стая какаду.
— Значит, пентакль, — Сэнсей обращался сейчас к Доценту, и только к нему одному. — Верховная жрица тут ни при чем… Как и женское начало… Нас пятеро. И здесь есть дверь. Надо полагать…
Аптекарь осторожно пробовал на прочность кирпичную кладку. В отличие от очага папы Карло, нарисованного на куске старого холста, это были вполне реальные кирпичи, намертво сцепленные раствором.
— Надо полагать…
— Станем в кружок — составим пентакль, — предложил Эскулап.
— Да, — подхватил Доцент. — Можем для верности завести хоровод, похлопать и позвать Деда Мороза…
— Никого не надо звать, — слабым голосом сказала Джульетта. — Это тупик…
— Пять тупиков, — ухмыльнулся Аптекарь.
— Это тупик…
— Пять тупиков, — ухмыльнулся Аптекарь.
— Не знаю, как вы, — Джульетта снова обвела их лихорадочно-влажными глазами, — но я давно понимаю, что моя жизнь…
И она замолчала, безнадежно махнув рукой.
11
Стало тихо. В этой тишине стенки сделали еще один микроскопический шаг вперед, изогнулись сильнее. Упала щепотка бетонной пыли.
Доцент подумал, что кашель — ерунда. Гораздо хуже усталость, наваливающаяся на плечи в первую минуту после подъема. А утро наступает с каждым днем все быстрее, но не приносит ни отдыха, ни радости, ни предвкушения чего-то хоть сколько-нибудь значительного.
Эскулап подумал о красном «Мускате», который ждет в баре с весны и уже, наверное, не дождется. Ну и что? «Мускатом» не вылечить застарелую скуку и не остановить беличье колесо, в котором от скорости сливаются ступеньки-перекладины, сливаются и пропадают из виду, и потому легко поддаться иллюзии, что ты свободен.
Аптекарь подумал о Фармакадемии, о синтезе, и о завлабе, и о совсем другой жизни, которая рисовалась перед ним, когда он был мальчишкой и впервые варил слезогонку. И о том, что выход активного вещества не зря застопорился на цифре тринадцать — это ведьмино число…
О чем подумал Сэнсей, так никто и не узнал. Известно только, что, проведя две минуты в глубокой сосредоточенности, он напружинился, будто готовясь пробивать бетон собственным телом, схватил за плечи Доцента и закричал:
— Выход! Все быстренько ищем выход! Что там еще про пентакли?!
— Талисман, символизирующий радость жизни, — похоронным голосом признался Доцент. — Магический знак Соломона, помогает найти в жизни смысл. Избавляет от депрессии и страха перед неизвестностью…
— То, что надо, — заметил Аптекарь, оглядев смыкающиеся стены.
— Важнейший символ для привлечения добра и света. Дает защиту от колдовства, заклинаний и нападения темных сил… — проговорил Доцент. И вдруг, безо всякого перехода, запел: — Темные силы мяту-утся, ветер нам дует в лицо, за счастье народное бьются отряды рабочих бойцов!
— Тогда чего мы ждем? — просто спросила Джульетта. — Давайте… привлекать добро и свет!
Они стали в круг, почти упираясь спинами в бетонные стены, и взялись за руки. Эскулап оказался между Джульеттой и Доцентом, а Сэнсей — между Аптекарем и Джульеттой. Сжимая ладони соседей, они подняли руки вперед и в стороны, как парашютисты, складывающие «звездочку» в свободном падении.
— Парашютистам хорошо, — дрожащим голосом сказала Джульетта. — Им только за кольцо дернуть — и уже не падаешь…
— В большинстве процентов случаев, — покладисто подтвердил Доцент.
— Думаем о хорошем! — энергично предложил Сэнсей. — Вместе! Поехали!
Снова стало тихо. Неприятно теплые стенки уперлись в спины. Сэнсей оказался в створке двери, лопатками чувствуя кирпичную кладку.
— Не помогает ваш пентакль, — заметил Аптекарь.
— Расслабьтесь! — приказал Эскулап. — Закройте глаза! Представьте себе поле, рассвет, капельки росы на стебельках травы…
Показалось — или бетонные стены в самом деле чуть-чуть отступили?
— Давайте! — завопил Эскулап воодушевленно.
— Представьте море… Теплые волны… Теплый песок…
— Медузы… — простонала Джульетта, и стены сдвинулись плотнее.
Сэнсей прямо-таки увидел внутренним взором, как мастер Фынь Крученик-младший лезет вверх по колодцу, упираясь в стенки наподобие человека-паука. Не оглядываясь, лягнул кирпичную кладку. Ничего не изменилось, только боль в лодыжке усилилась.
— О хорошем! — надрывался Эскулап. — О счастливом! Привлекайте на нашу сторону добро и свет! Небо, солнце, золотистые закатные лучи…
— Куча денег, — пробормотала Джульетта. — Не подумать ли нам, каждому, о десятке-другом тысяч долларов?
— Не подумать! — рявкнул Эскулап. — О возвышенном, о духовном!
— О давно ушедшей молодости, — ухмыльнулся Доцент.
— Вы не стараетесь, — упрекнул его Эскулап. — Пентакль, между прочим, ваша идея!
— Белый Бим Черное Ухо, — отозвался Доцент, глядя через плечо Сэнсея на замурованную дверь. — Есть двери, которые не открываются.
— Давайте помолимся, — предложила Джульетта.
— Что? — спросил Эскулап и вдруг побледнел до синевы. Он и прежде не был румян — но теперь и вовсе перешел в черно-белое изображение, будто картинка на гаснущем экране монитора.
— Помолимся, — робко предложила Джульетта. — Я имела в виду, что…
— Нет! — Эскулап смотрел, не отрываясь, на Доцента. — Бим… Я же собаку утром не выводил!
Он вытянул вперед руки, сжимая ладонь Джульетты так, что дамочка пискнула, и руку Доцента, который молча попытался высвободиться, но не смог. По цепи из пяти звеньев пробежала ощутимая дрожь.
— Собаку?! — выкрикнула Джульетта. — У меня дочь вечером приедет от бабушки — без ключей!
Дрожь в цепи сделалась сильнее.
— Иудеи и христиане, — пробормотал Доцент себе под нос, — считали пентакль первой из Семи Печатей, которые представляли собой тайное имя Бога…
Пять замков из крепко сжатых ладоней дрожали и почти соприкасались.
— Путеводи меня в правде своей, — сказал Аптекарь неожиданно для себя.
— Что?!
Аптекарь не ответил. Он смотрел на Джульетту. Она вдруг оказалась очень высокой — на полголовы выше мужчин.
