— Не смей! Не слушай Червя!! Он лжет! Это совесть. Точно, это совесть кричит…
— Не дай мне убить тебя!
Да, совесть. Вечная неудачница совесть. Хочется жить. Очень хочется. Но если…
— Будьте внимательны: копье должно находиться в руках рыцаря.
И постарайтесь не промахнуться с первого раза: к чему мучить парнишку?
— Не-е-ет!!! Сволочи!..
Бронзовая купальщица Бюль-Бюль, сложив ладошки жалом копейного острия, ныряет вперед.
В пучину сердца.
«Совесть… ну и пусть…» — отрешенно успел подумать Бут-Бутан. Сверху рушилась крылатая тень — наверное, Термидор Орленый, посланец Старца-Облако, явился из рая за душой невинно убиенного. Вот, значит, ты какой, посланец… Перед носом, едва не расплющив в лепешку, мелькает огромное копыто. Треск, крики, острая боль пронзает левый бок, смещаясь к бедру. Кажется, еще жив. Да какое там кажется! Жив!!! Бой-Баба, приемная мать Лучшего-из-Людей, пришла на помощь своим детям!
Происходящее выглядело сотворенным наспех, скомканным и небрежным, словно судьба собиралась позже заново вернуться к уже свершившемуся насилию: доработать, расцветить подробностями, прописать детали — песчаная корка на каплях крови, взгляд Червя полон участливого внимания, гудят рога герольдов от крепости… Потом. Все это будет потом, подробно, обстоятельно, красиво, а сейчас: иначе.
Проще простого.
— Я — «Рука Меча»! Пустите! Убью!
Бут-Бутан плакал, стыдясь слез и ничего не в силах поделать. Жалкий вопль «Убью!» делал его похожим на беднягу Мозгача, порывающегося к схватке с Алым Хонгром; сейчас Кра-Кра корчился под колпаком Аспид-Кисеи, поражаемый ленивыми заклятиями, обманчиво-сонными, будто движения играющего с мышью кота, — и сходство с горе-волшебником хлестало Куриного Льва наотмашь, размазывая по щекам соленый стыд.
— Я — «Рука Меча»!
Крик прорастал шипами, разрывая глотку.
— «Рука Меча» Лучшего-из-Людей!
Кровь текла по бедру. Река, впадающая в смерть. Сонливость окутывала душу теплым покрывалом: «Спи, маленький! Спи, сладенький!..»; хотелось закрыть глаза, замолчать, сдаться на волю случая, неизменно враждебного к подкидышу, но нити тянулись, трепетали, и хрип еще сотрясал паутину:
— Я!.. Рука…
Лучшего-из-Людей подтащили ближе. Он старался выронить копье, поджимал ноги, отказываясь двигаться самостоятельно, брыкался — тщетно. Лучники волокли его против воли, а лапищи тридесятника опять сомкнулись поверх кулаков пленника, вынуждая волей-неволей держать древко. О Кривая Тетушка! Сейчас Лучший-из-Людей был смешон также, как Бут-Бутан, если не больше, и это трогательное сходство дарило парню надежду на встречу там, где рождаются вовремя, живут с радостью и уходят, смеясь.
Пускай. Это хорошая смерть.
Самая лучшая.
Бут-Бутан вяло почувствовал: приподнимают. Разворачивают, обмякшего; лицом к копью. Так удобнее. Что ж… Великан-тридесятник потянул руки Духа назад, отводя копье для удара. Свободные лучники тесно обступили место казни, подняв оружие к небу: спикируй Бой-Баба снова — напорется на частокол жал. Голый по пояс, мокрый от пота, Лучший-из-Людей глупо дергался, пытаясь высвободиться, но лицо невольного палача было отнюдь не смешным. На лбу вспухли жилы, отвердели скулы, а в глазах появился удивительный блеск — сухой и воспаленный, как барханы пустыни Шаддай-Кара.
— …рука… я…
— Ты не рука! Ты не «Рука Меча»!
Это было подло: на пороге гибели услышать такое от Лучшего-из-Людей! Это было настолько подло, что Бут-Бутан задохнулся, чувствуя, как обида переплавляется в ненависть, ненависть — в растерянность и кипящий расплав заполняет тело до краев, едва не разбросав лучников.
— Я! «Рука Меча»!
— Нет! Ты — Сердце! Сердце! Понял?!
-Я… — Бейся! Бейся, и все! Пока ты бьешься…
И удар копья прошел мимо, потому что двое дюжих мужчин не сумели удержать раненого подростка.
— Вы перепутали! Ошиблись! Я знаю!
— Не надо знать! Верь мне!
— Верю! Я Сердце! — В хватке лучников бились понимание, обретение и восторг, бились так, как может биться только настоящее сердце, чувствуя, что нити паутины становится вздутыми от напора жилами, чувства — кипящей кровью, и остальные части Лучшего-из-Людей оживают, сойдясь наконец воедино, получая свою толику восторга, понимания и обретения. На крыше храма встала Носатая Аю, в прошлом бессильная «Рука Щита», отныне и навсегда — Голова Власти. Ветер лег в узкую ладонь девушки, свернулся нагайкой-камчой, вплетая меж нитями стальную мелодию ярости; взмах — и рассеченная надвое Аспид-Кисея с шипением уползла прочь. Вскинулся армейский маг, почуяв врага, безошибочно нашел взглядом дерзкую, — изумление, недостойное и неподобающее, озарило лицо Алого Хонгра, делая его похожим на змею, превращенную в человека и не знающую, что же теперь: жалить или спрашивать?
А Мозгач Кра-Кра с земли, стоя на четвереньках, прикипел глазами к поясу, стягивавшему халат мага. Широкий такой пояс, тисненой кожи, с плоской массивной пряжкой из металла: Старец-Облако воскрешает своего сына. Казалось, волшебник-заика беззвучно разговаривает с вещью, с частью одежды, как однажды разговаривал с боевой кувалдой, отнятой у злыдня-дюженника.
Прыгнул кошкой.
Сорвал.
Даже не обернувшись на Алого Хонгра, Мозгач несся тигриными прыжками к храму, к другу, бьющемуся в тисках обидчиков, к Сердцу Лучшего-из-Людей. И в руке заики, рассекая испуганный полдень, пел убийственный пояс. В правой руке. В «Руке Меча», отныне — и навсегда. Кожаное колесо полыхнуло на солнце слепящими бликами пряжки, обожгло глаза, заставляя лучников на миг зажмуриться, на неизмеримо краткий и бесконечно долгий миг. Смерч объял солдат раджи Синг-Синга — кружа, увлекая, вырывая оружие, отшвыривая прочь. Тридесятник со скоростью командира и истинного героя первым сообразил, что пора делать ноги. Рванул с пояса шишковатую булаву-дробину, свалил дурака-однополчанина, загораживавшего дорогу, но опоздал: пряжка подсекла ноги, на возврате припечатав скулу. Кто и делает такие пряжки? — то ли дело махонькие, с крючочками…
И булава в придачу рехнулась.
Вон, летает.
Упала.
* * * * *
Свобода свалилась на Бут-Бутана тяжкой ношей, вернув боль и слабость. Поодаль, сидя на обломках копья, грязно ругался Лучший-из-Людей. Тоже — свободный. А Червя нигде не было видно. Удрал, трусливая слякоть! Ну и Ал-Лахудр с ним, трупоедом!
— Уходим! — Сердце билось ровно, мощно, наконец обретя себя. — Скорей!..
«Ноги» возникли рядом, словно по мановению волшебного жезла. На одном из скороходов уже восседала Аю. Куриный Лев шагнул к другому верблюдю, оглянулся на Лучшего-из-Людей…
Тот, перестав браниться, смотрел в небо.
Бут-Бутан задрал голову. Нет, Бой-Баба больше не кружилась над храмом.
— Проснулась, — непонятно сказал Лучший-из-Людей. — С добрым утром, Тамара Юрьевна! Как спалось, королева?
И повернулся к парню:
— Уходим? Куда? Зачем?!
— Ну… эти!.
— Проснулась, — непонятно сказал Лучший-из-Людей. — С добрым утром, Тамара Юрьевна! Как спалось, королева?
И повернулся к парню:
— Уходим? Куда? Зачем?!
— Ну… эти!.. Хватать станут!..
— Да ну вас к Судьбецам! — выразил общее мнение великан-тридесятник, трогая пальцем шатающийся клык. От этого речь тридесятника была маловнятной, но Бут-Бутан все чудесно понял. — Войне хана, братва фьюшку пьет, одни мы тут, как шиши ядреные…
