Глаза слезятся, как от дозы атропина.
…пять недвижных, пять спокойных, пять в широкополых шляпах…
Старые знакомые.
— Пора бы… Нежный Червь сказал: сразу после шестого гонга. — Оказывается, они умеют говорить. — А уже полседьмого. Меня старуха убьет.
— А когда ты в дом монеты приносишь, она тебя не убивает? Потерпит твоя старуха. Ей небось сосед терпеть пособляет.
— Тихо вы…
На этот раз я успеваю отчетливо засечь миг поимки.
С вульгарным чавканьем в пентаграмме, образованной ждущими хватами (словечко найдено, и мне сразу легчает…), возникает голый дядька. Он очумело брыкается, когда хваты бросаются крутить ему руки. Дядька зело тощ, худосочен, бороться с насилием явно не обучен и лишь вопит на всю молельню:
— Менты! Менты позорные! Остаться должен только один!
Батюшки! Это ж Горец…
— Даешь демократию! Свободу узнику режима!
— Барсак! Угомони Отщепенца!
— Всего один стакан! Только один!!!
— Барсак!
В восторге от сна, искренне любуюсь, как хваты суют Горцу в пасть кляп. Вяжут руки, дают для острастки кулаком по хребту. Голый бомж скисает — мычит баритональным фальцетом, ежится, заискивая перед грубой силой.
Еле сдерживаюсь, чтоб не выскочить с советом. Дали б ему фьюшки хлебнуть, Горец бы за ними на карачках побежал. Хоть на край света.
— М-м-м… н-н-ты-ы-ыыы!..
— Пошел! Иди, кому сказано!
Шаг, другой. Костлявый хребет бомжа вдруг начинает дребезжать, издавая мерзкий визг бормашины. Занимается огнем, словно от факела. Пламя — странное, белесое — мигом распространяется дальше, охватывая ягодицы, плечи. Горец вспыхивает бенгальской свечой, брызжет искрами…
Исчезает.
Оставив хватов в недоумении.
— А Нежный Червь брехал: до следующего вечера не пшикнет…
— Кто брехал? Нежный Червь?! Сам ты брехун!
— Но ведь пшикнул…
— Нафири-су ругаться станет. Он жертву для Дождевания заказывал…
— Ага… задаток дал…
«Пшик» настиг меня внезапно. Я едва успел захлопнуть смотровую щель и рухнуть на любимый сундучок. Старец-Облако злорадно впился в зад мой острым краем: надо будет выбрать время, натворить себе напильник (по возможности дрочевый) и сточить у Старца зубы…
V. ХОККУ «НА ПОРОГЕ СТАРОСТИ РАЗМЫШЛЯЮ О ВЕЧНОМ»
Есть некий тайный смысл,
Невыразимый словом,
У чтения в сортире.
VI. УЛ. ГЕРОЕВ ЧУКОТКИ. 26, КВ. 31. С ВЫХОДОМ НА БАЛКОН И В ЧАТ
У всех этих «фэнтезийщиков» проблем с русским языком не возникает — в литературе такого свойства он удивительно однообразен и бесцветен, это, фигурально выражаясь, язык для бедных. Отношение «массолита» к языку везде и всегда прагматически-функциональное, поэтому беллетристическое слово является носителем смысла, но не самим смыслом, не реальностью мистического порядка. Впрочем, «Влад Снегирь», «Н. Маржецкий», «Лидия Березка» — это вовсе не имена писателей, а торговые марки, потому и место им в одном ряду со «Smirnoff», «Adidas», «Pepsi» и «Tampax»…
Из статьи «О скрытых функциях языка»
— Убился! Насмерть убился! Ой, божечки!..
— Убился — то ладно. Давно пора. Стекло разбил, вражина…
— Теперь дуть будет…
— Милицию вызывайте!
— «Скорую»!.. — И пожарную!
— Пацаны! Щас пожарники приедут! Айда смотреть!
— Гав! Гав! Ва-а-аууу!
— Дик, фу! Вечно ты всякую гадость…
На вопросы типа: «Самый умный, да?» и особенно: «Тебе что, больше всех надо?!» — я с детства любил отвечать утвердительно, огребая по шее за дурное любопытство. Наука не пошла впрок: каким я был, таким остался. Вот и сейчас спросонья бреду на балкон. Спасибо оттепели и моей лени: все собирался заклеить от сквозняков, да как-то…
Внизу, у подъезда — вавилонское столпотворение. Лает спаниель Дик, галдит пацанва, охают старушки — божьи одуванчики. Близ цистерны с минеральной водой народ машет канистрами, но отходить боится — очередь. Свалишь на минутку, а потом начнется: «Вы здесь не стояли! Клава, подтверди!» Ремонтных дел мастера из соседнего дома гурьбой вывалили на внеплановый перекур.
Люди при деле: участвуют.
Открываю створки окна. Высовываюсь по пояс. Холодно, но возвращаться за курткой лень. Шагах в четырех от двери подъезда, в эпицентре волненья народного, расплескав лужу, засыпан осколками стекла…
Ясно.
Бедолага Горец в очередной раз решил оправдать прозвище. С какого же этажа ты выпал, красавец? Поклонник Ламберта ворочается, делает попытку встать, но остается на четвереньках. Спаниель, струной натянув поводок, лижет ему щетинистый подбородок. У собаки праздник, именины сердца: гулька хвоста сейчас оторвется от восторга.
Тетя Вава, знатная сплетница-многостаночница, ахает в голос:
— Живой! Живой, ракло!
— Вавка, дай рупь! — уверенно подтверждает теткину догадку Горец. — Остаться должен только один!
Кажется, он снова готов к подвигам на ниве беспробудного алкоголизма.
— Ну, значит… значит, все путем!.. — бормочет котельщик, топчась рядом с пострадавшим. — Он нечаянно! Ну, Горец, ну, подлюга…
Окно подъезда на четвертом этаже вынесено напрочь. Топорщатся свежей щепой обломки рамы.
— Он, значит… выйти хотел. — Котельщик горой стоит за друга. — Облегчиться…
Горец соглашается, кивая на манер китайского болванчика:
— Шишел-мышел, на хрен вышел! Был бы трезвый — ей-богу, убился бы.
Хотя тоже не факт!
— А вы это… Чево это вы?!
Бомж возводит очи горе, сетуя на человечество, — и видит меня. Тычу пальцем в выбитое окно. Через минуту он наконец соображает глянуть в указанном направлении. Долго смотрит. Очень долго. Словно эстет на Мону Лизу в подлиннике. После чего хитрым акробатическим зигзагом бухается на колени.
— Простите, люди! Люди! Виноваты мы с Михалычем, кругом виноваты! Починим! Век пива не видать!
— Только стекол у нас, значит… — спешит вмешаться практичный котельщик. — Нет у нас стекол. Ежели стекла, мы запросто…
— Запросто! — истово кланяется Горец.
Управдом Кликуша, Степан Макарович, ранее мрачно наблюдавший за сценой публичного покаяния, обводит взглядом жильцов:
— Я уже посчитал: по трюльнику с квартиры выходит. Все равно чинить надо: зима… А за этими гавриками я лично прослежу. Ежели филонить станут…
Кулак у Кликуши — зрелище не для слабонервных.
— В лучшем виде! Остаться должен только один! — преданно кивает Горец.
Надо будет трешку Кликуше отдать. Прямо сейчас накину куртку, спущусь и отдам. Иначе забуду. Почему я не спешу уйти с балкона, если самое интересное уже закончилось и продолжились будни? Стою, смотрю, ежась от холода.
О чем думаешь, Снегирь?!
Я никогда не напишу про них. Мещане, обыватели, бытовка, февральский переулок, лай собак (лохматый Тузик гадит у подъезда, и бабушка Анюта впопыхах уводит пса: не приведи господь, увидит отставной майор Трофимов — не оберешься криков, а убрать за Тузиком радикулит мешает…); мне не суметь увидеть эту жизнь, как ночью может видеть сны слепец, как дети видят небо, — всякий раз понови, в восторге, с интересом к трамваю, гастроному, муравью, дымящемуся летнему асфальту, мучительной капели в ноябре (балкон потек, и капли лупят в таз, подставленный внизу: зима, не медли!.. приди и заморозь…); нам кажется, что это серый цвет, дальтоники, мы сетуем, вздыхая, меняя суету на суету, сжимаем в кулачке тщету побега, горсть медяков, желая одного: купить хоть ненадолго новый мир, где будет солнце, звезды, смех и слезы, азарт погони, прелесть искушенья, друзья, враги, события, судьба… Вы ищете не там, где потеряли. О да, согласен, что под фонарем искать светлее, но монетка счастья упала из кармана не сейчас — вчера, позавчера, прошедшим летом, пять лет тому назад, давным-давно, и ваши фонари уныло светят, веля «Ищи!» — овчарке так велит ее хозяин. Нет, не напишу. Лишен таланта, скучен, не умею.
